×

Nós usamos os cookies para ajudar a melhorar o LingQ. Ao visitar o site, você concorda com a nossa política de cookies.


image

Лолита, 28

28

Я опять находился в пути, опять сидел за рулем старого синего седана, опять был один. Когда я читал письмо, когда боролся с исполинской мукой, которую оно во мне возбуждало, Рита еще спала мертвым сном. Я взглянул на нее: она улыбалась во сне. Поцеловал ее в мокрый лоб и навсегда покинул: на днях бедняжка хотела меня навестить тут, но я не принимаю выходцев с того (для вас «этого») света. Нежную прощальную записку я прилепил пластырем к ее пупочку – иначе она, пожалуй, не нашла бы ее.

Я написал «один»? Нет, не совсем. При мне состоял черный дружок, и, как только я нашел уединенное место, я без трепета отрепетировал насильственную смерть мистера Ричарда Ф. Скиллера. В багажном отделении автомобиля – неиссякаемом в смысле сокровищ – я нашел свой самый старый и самый грязный свитер, и его-то я повесил на сук, в безответной роще, куда меня привела лесная дорога, отделившаяся от шоссе. Выполнение приговора было подпорчено каким-то затором в действии гашетки. Мало мне понятный предмет у меня в руке, вероятно, нуждался в смазке, но я не хотел терять время. Обратно в автомобиль пошел серый мертвый свитер с добавочными дырками в разных местах; и, снова зарядив теплого еще дружка, я продолжал путешествие.

Письмо было от сентября 18, 1952 года, и адрес, который она давала, был «До востребования, Коулмонт» (не в Виргинии, и не в Пенсильвании, и не в Теннесси – и вообще не «Коулмонт» – я все замаскировал, моя любовь). Выяснилось, что это торговый городишко в восьмистах милях на юг от Нью-Йорка. Я решил было ехать без остановки, но не дотянул и на заре заехал отдохнуть в мотель недалеко от Коулмонта. Я был уверен почему-то, что этот Скиллер в свое время торговал подержанными автомобилями и, может быть, тогда познакомился с моей Лолитой, когда подвез ее в окрестностях Бердслея – в тот день, например, когда у нее лопнула шина по дороге на урок музыки; впоследствии он, видимо, попал в какую-то беду. Труп казненного свитера, лежавший на заднем сидении, все норовил – как бы я ни располагал его складки – обнаружить разные очертания, относившиеся к Траппу-Скиллеру, к вульгарности и похабной добротности его тела, и, с целью нейтрализовать его грубый и порочный вкус, я решил привести себя в особенно изящный вид – проснулся с этой мыслью и успел придавить стерженек будильника, не дав ему взорваться в наставленный час. Затем со строгой и романтической тщательностью человека, собирающегося на дуэль, я проверил, в порядке ли бумаги, выкупался, надушился, побрил лицо и грудь, выбрал шелковую рубашку и чистые подштанники, натянул прозрачно-темные носки и поздравил себя с тем, что захватил в сундуке кое-какие весьма щегольские вещи – например, замшевый жилет с перламутровыми пуговицами и бледный кашемировый галстук.

Мне не удалось, увы, удержать в себе завтрак, но я отнесся хладнокровно к этой пустяковой беде, вытер рот батистовым платочком, вынутым из рукава, по английской моде, и с глыбой синего льда вместо сердца, таблеткой на языке и увесистой смертью в заднем кармане ловко вступил в телефонную будку в Коулмонте (Ах-ах-ах, произнесла складная дверца) и набрал номер единственного Скиллера в потрепанной книжке: Скиллер, Поль, Мебель. Хриплый Поль ответил, что Ричард существует, что это его племянник, а живет он – сейчас посмотрю – Улица Киллера, номер десять (все это, конечно, первые попавшиеся псевдонимы). Ах-ах-ах, проговорила дверца.

Номер десять по Киллеровской улице оказался запущенным многоквартирным домом. Я проинтервьюировал нескольких унылых стариков и двух длинноволосых, розово-русых, невероятно грязных нимфеточек. (Признаюсь, что поглядывал, довольно рассеянно, просто так, – намечая легко одетую девочку, которую бы мог прижать к себе на минуту, когда покончу с убийством и все станет все равно, и никаких запретов уже не будет.) Да, действительно, Дик Скиллер жил тут одно время, но съехал, когда женился. Никто не мог дать мне его новый адрес. «Может, в лавке знают», сказал низкий голос из дыры в панели (что-то там чинили) около того места, где я случайно остановился, разговаривая с двумя туманными старухами и скользя взглядом по тонким голым рукам их босоногих внучек. Я попал не в ту лавку, и осторожный седой негр покачал отрицательно головой, даже до того как я спросил что-либо. Перейдя улицу, я вошел в мизерный лабаз, и там вызванный по моей просьбе покупателем дух женщины громко ответил из подвальной бездны (повторившей тему мужского духа в панельной дыре): «Улица Гунтера, последний дом».

Улица Гунтера находилась очень далеко, на совсем уже безнадежной окраине, в мире высоких мусорных куч и глубоких канав, червивых огородиков и кривых лачуг, серой мороси и красной глины, да каких-то фабричных труб, дымившихся в отдалении. Я остановился у «последнего дома» – сколоченной из досок лачуги, за которой, в стороне от дороги, виднелось еще две-три таких же хижины и широкий пустырь, весь в поблеклых сорняках. Из-за домишки доносился стук молотка, и несколько минут я сидел в своей старой машине, сам старый и непрочный, в конце своего долгого пути, у серой цели, finis, друзья, finis, злодеи. Было около двух часов дня. Пульс был то сорок, то сто. Мелкий дождь шелестел об капот Икара. Пистолет переместился в правый карман штанов. Лохматая дворняга с мокрой от грязи шерстью, висящей с брюха, вышла из-за дома, остановилась в недоумении и затем принялась благодушно гуф-гуфкать на меня, жмурясь и дергая вверх нос; перестала, погуляла кругом да около, да разок опять гуфнула.

28 28 28

Я опять находился в пути, опять сидел за рулем старого синего седана, опять был один. Когда я читал письмо, когда боролся с исполинской мукой, которую оно во мне возбуждало, Рита еще спала мертвым сном. Я взглянул на нее: она улыбалась во сне. Поцеловал ее в мокрый лоб и навсегда покинул: на днях бедняжка хотела меня навестить тут, но я не принимаю выходцев с того (для вас «этого») света. Нежную прощальную записку я прилепил пластырем к ее пупочку – иначе она, пожалуй, не нашла бы ее. I taped a gentle goodbye note to her belly button with a Band-Aid - otherwise she probably wouldn't have found it.

Я написал «один»? Нет, не совсем. При мне состоял черный дружок, и, как только я нашел уединенное место, я без трепета отрепетировал насильственную смерть мистера Ричарда Ф. Скиллера. I had a black crony with me, and as soon as I found a secluded spot, I rehearsed without trepidation the violent death of Mr. Richard F. Skiller. В багажном отделении автомобиля – неиссякаемом в смысле сокровищ – я нашел свой самый старый и самый грязный свитер, и его-то я повесил на сук, в безответной роще, куда меня привела лесная дорога, отделившаяся от шоссе. In the trunk of the car - inexhaustible in the sense of treasure - I found my oldest and dirtiest sweater, and I hung it on a bough in the unanswered grove where the forest road that separated from the highway led me. Выполнение приговора было подпорчено каким-то затором в действии гашетки. The execution of the sentence was undermined by some sort of jam in the action of the hash. Мало мне понятный предмет у меня в руке, вероятно, нуждался в смазке, но я не хотел терять время. The little understood object in my hand probably needed lubrication, but I didn't want to waste time. Обратно в автомобиль пошел серый мертвый свитер с добавочными дырками в разных местах; и, снова зарядив теплого еще дружка, я продолжал путешествие. Back in the car went a gray dead sweater with added holes in various places; and, charging again with the still warm buddy, I continued my journey.

Письмо было от сентября 18, 1952 года, и адрес, который она давала, был «До востребования, Коулмонт» (не в Виргинии, и не в Пенсильвании, и не в Теннесси – и вообще не «Коулмонт» – я все замаскировал, моя любовь). The letter was dated September 18, 1952, and the address she gave was "On Demand, Colemont" (not in Virginia, and not in Pennsylvania, and not in Tennessee - and not "Colemont" at all - I disguised it all, my love). Выяснилось, что это торговый городишко в восьмистах милях на юг от Нью-Йорка. Turns out it's a market town eight hundred miles south of New York City. Я решил было ехать без остановки, но не дотянул и на заре заехал отдохнуть в мотель недалеко от Коулмонта. I decided to drive non-stop, but didn't make it and stopped for a rest at a motel near Colemont at dawn. Я был уверен почему-то, что этот Скиллер в свое время торговал подержанными автомобилями и, может быть, тогда познакомился с моей Лолитой, когда подвез ее в окрестностях Бердслея – в тот день, например, когда у нее лопнула шина по дороге на урок музыки; впоследствии он, видимо, попал в какую-то беду. I was sure for some reason that this Skiller had at one time been a used-car dealer and had maybe then met my Lolita when he gave her a ride around Beardsley - the day, for example, when her tire blew out on the way to her music lesson; subsequently, he must have gotten into some kind of trouble. Труп казненного свитера, лежавший на заднем сидении, все норовил – как бы я ни располагал его складки – обнаружить разные очертания, относившиеся к Траппу-Скиллеру, к вульгарности и похабной добротности его тела, и, с целью нейтрализовать его грубый и порочный вкус, я решил привести себя в особенно изящный вид – проснулся с этой мыслью и успел придавить стерженек будильника, не дав ему взорваться в наставленный час. The corpse of the executed sweater, lying on the back seat, kept trying-no matter how I arranged its folds-to reveal various outlines that belonged to Trapp-Skiller, to the vulgarity and lewd goodness of his body, and, in order to neutralize his coarse and vicious taste, I decided to make myself look particularly elegant-I woke up with this thought and managed to squeeze the stem of the alarm clock without letting it go off at the appointed hour. Затем со строгой и романтической тщательностью человека, собирающегося на дуэль, я проверил, в порядке ли бумаги, выкупался, надушился, побрил лицо и грудь, выбрал шелковую рубашку и чистые подштанники, натянул прозрачно-темные носки и поздравил себя с тем, что захватил в сундуке кое-какие весьма щегольские вещи – например, замшевый жилет с перламутровыми пуговицами и бледный кашемировый галстук. Then, with the rigorous and romantic care of a man going to a duel, I checked that my papers were in order, bathed, perfumed myself, shaved my face and chest, selected a silk shirt and clean underpants, pulled on transparent dark socks, and congratulated myself on having captured some very dapper things in my trunk, such as a suede vest with mother-of-pearl buttons and a pale cashmere tie.

Мне не удалось, увы, удержать в себе завтрак, но я отнесся хладнокровно к этой пустяковой беде, вытер рот батистовым платочком, вынутым из рукава, по английской моде, и с глыбой синего льда вместо сердца, таблеткой на языке и увесистой смертью в заднем кармане ловко вступил в телефонную будку в Коулмонте (Ах-ах-ах, произнесла складная дверца) и набрал номер единственного Скиллера в потрепанной книжке: Скиллер, Поль, Мебель. I failed, alas, to keep my breakfast in me, but I treated this trifling misfortune coolly, wiped my mouth with a cambric handkerchief taken from my sleeve, after the English fashion, and with a block of blue ice in place of my heart, a pill on my tongue, and a weighty death in my back pocket, deftly stepped into a telephone booth in Colemont (Ah-ah-ah-ah, said the folding door) and dialed the number of the only Skiller in the tattered book: Skiller, Paul, Furniture. Хриплый Поль ответил, что Ричард существует, что это его племянник, а живет он – сейчас посмотрю – Улица Киллера, номер десять (все это, конечно, первые попавшиеся псевдонимы). A hoarse Paul replied that Richard existed, that it was his nephew, and that he lived in - let me see - Killer Street, number ten (all of these are, of course, first aliases). Ах-ах-ах, проговорила дверца.

Номер десять по Киллеровской улице оказался запущенным многоквартирным домом. Number ten Killer Street turned out to be a neglected apartment building. Я проинтервьюировал нескольких унылых стариков и двух длинноволосых, розово-русых, невероятно грязных нимфеточек. I interviewed several moody old men and two long-haired, pink-haired, incredibly dirty nymphets. (Признаюсь, что поглядывал, довольно рассеянно, просто так, – намечая легко одетую девочку, которую бы мог прижать к себе на минуту, когда покончу с убийством и все станет все равно, и никаких запретов уже не будет.) (I confess that I was looking, rather absent-mindedly, just so, - pointing out a lightly dressed girl whom I could press against me for a moment, when I would finish with the murder and everything would be all the same, and there would be no more inhibitions). Да, действительно, Дик Скиллер жил тут одно время, но съехал, когда женился. Yes, indeed, Dick Skiller lived here at one time, but moved out when he got married. Никто не мог дать мне его новый адрес. «Может, в лавке знают», сказал низкий голос из дыры в панели (что-то там чинили) около того места, где я случайно остановился, разговаривая с двумя туманными старухами и скользя взглядом по тонким голым рукам их босоногих внучек. "Maybe the shop knows," said a low voice from a hole in the panel (something was being fixed there) near where I happened to stop, talking to two foggy old women and sliding my gaze over the thin bare arms of their barefooted granddaughters. Я попал не в ту лавку, и осторожный седой негр покачал отрицательно головой, даже до того как я спросил что-либо. I got into the wrong shop, and the cautious gray-haired negro shook his head negatively, even before I asked anything. Перейдя улицу, я вошел в мизерный лабаз, и там вызванный по моей просьбе покупателем дух женщины громко ответил из подвальной бездны (повторившей тему мужского духа в панельной дыре): «Улица Гунтера, последний дом». Crossing the street, I entered a paltry grocery store, and there the spirit of a woman, summoned at my request by a customer, answered loudly from the basement abyss (repeating the theme of the male spirit in the paneled hole): "Gunther Street, last house."

Улица Гунтера находилась очень далеко, на совсем уже безнадежной окраине, в мире высоких мусорных куч и глубоких канав, червивых огородиков и кривых лачуг, серой мороси и красной глины, да каких-то фабричных труб, дымившихся в отдалении. Gunther Street was very far away, on the hopeless outskirts, in a world of high garbage heaps and deep ditches, wormy vegetable gardens and crooked shacks, gray drizzle and red clay, and some factory chimneys smoking in the distance. Я остановился у «последнего дома» – сколоченной из досок лачуги, за которой, в стороне от дороги, виднелось еще две-три таких же хижины и широкий пустырь, весь в поблеклых сорняках. I stopped at the "last house," a boarded-up shack, beyond which, away from the road, I could see two or three more shacks of the same kind and a wide vacant lot covered with faded weeds. Из-за домишки доносился стук молотка, и несколько минут я сидел в своей старой машине, сам старый и непрочный, в конце своего долгого пути, у серой цели, finis, друзья, finis, злодеи. From behind the cabin came the clatter of a hammer, and for a few minutes I sat in my old car, myself old and frail, at the end of my long journey, at the gray goal, finis, friends, finis, villains. Было около двух часов дня. Пульс был то сорок, то сто. Мелкий дождь шелестел об капот Икара. A fine rain rustled against the hood of the Icarus. Пистолет переместился в правый карман штанов. The gun moved to the right pocket of his pants. Лохматая дворняга с мокрой от грязи шерстью, висящей с брюха, вышла из-за дома, остановилась в недоумении и затем принялась благодушно гуф-гуфкать на меня, жмурясь и дергая вверх нос; перестала, погуляла кругом да около, да разок опять гуфнула. A shaggy mongrel with hair wet with mud and hanging from its belly came out from behind the house, stopped in bewilderment and then began to goof-goof at me, squinting and twitching up its nose; it stopped, walked around and around, and once again goofed.