×

Utilizziamo i cookies per contribuire a migliorare LingQ. Visitando il sito, acconsenti alla nostra politica dei cookie.


image

Акунин "Отрывки из романов" Boris Akunin (Novel excerpts), БОРИС АКУНИН «Смерть Ахиллеса». (2)

БОРИС АКУНИН «Смерть Ахиллеса». (2)

Эраст Петрович деликатно, но зорко посматривал на высокое начальство и в минуту составил первое впечатление – в целом благоприятное. Стар князь, но из ума еще не выжил и, кажется, не без актерства. Не укрылось от внимания коллежского асессора и затруднение, обозначившееся на физиономии его сиятельства при просмотре формулярного списка. Фандорин сочувственно вздохнул, ибо, хотя своего личного дела не читал, но примерно представлял себе, что там может быть написано.

Воспользовавшись возникшей паузой, Эраст Петрович взглянул на двух чиновников, которым по долгу службы полагалось ведать всеми московскими тайнами.

Хуртинский ласково щурился, улыбался одними губами – вроде бы приветливо, но в то же время как бы и не тебе, а неким собственным мечтаниям. На улыбку надворного советника Эраст Петрович не ответил – этот тип людей он знал слишком хорошо и очень не любил.

Вот обер-полицеймейстер ему скорее понравился, и генералу Фандорин слегка улыбнулся – без малейшей, однако, искательности. Генерал учтиво покивал, но, странное дело, посматривал на молодого человека не без жалости.

Эраст Петрович над этим ломать голову не стал – со временем разъяснится – и снова обернулся к князю. Тот тоже вовсю участвовал в этом безмолвном, но, впрочем, не выходившим за рамки приличий смотринном ритуале.

На лбу у князя прорезалась одна особенно глубокая морщина, свидетельствовавшая о крайней степени задумчивости. Главная мысль у его сиятельства была сейчас такая: «А не камарилья ли тебя подослала, милый юноша? Не под меня ли копать? Очень похоже на то. Мало мне Караченцева».

А жалостливый взгляд обер-полицеймейстера был вызван обстоятельствами иного рода. В кармане у Евгения Осиповича лежало письмо от прямого начальника – директора департамента государственной полиции Плевако. Старый друг и покровитель Вячеслав Константинович писал приватным образом, что Фандорин – человечек толковый и заслуженный, в свое время пользовался доверием покойного государя и в особенности бывшего шефа жандармов, однако за годы заграничной службы от большой политики отстал и услан в Москву, ибо в столице применения ему не сыскалось. Евгению Осиповичу молодой человек на первый взгляд показался симпатичным – остроглазый такой, держится с достоинством. Не знает, бедняга, что высшие сферы на нем поставили крест. Приписали к старой калоше, вскорости предназначенной на помойку. Такие вот думы были у генерала Караченцева.

А о чем думал Петр Парменович Хуртинский – бог весть. Больно уж таинственного хода мысли был мужчина.

Немой сцене положило конец появление нового персонажа, бесшумно выплывшего откуда-то из внутренних губернаторских покоев. Это был высокий тощий старик в потертой ливрее с лысым блестящим черепом и лоснящимися расчесанными бакенбардами. В руках старик держал серебряный поднос с какими-то склянками и стаканчиками.

– Ваше сиятельство, – сварливо сказал ливрейный.

– Пора от запора отвар кушать. Сами потом жаловаться станете, что Фрол не заставил. Забыли, как вчера-то кряхтели да плакались? То-то. Нут-ко, ротик раскройте. Такой же тиран, как мой Маса, подумал Фандорин, хотя обличья прямо противоположного. И что за порода этакая на нашу голову!

– Да-да, Фролушка, – сразу же капитулировал князь.

– Я выпью, выпью. Это, Эраст Петрович, мой камердинер Ведищев Фрол Григорьич. С младых ногтей меня опекает. А вы что же, господа? Не угодно ли? Славный травничек. На вкус гадкий, но от несварения исключительно помогает и работу кишечника стимулирует превосходнейшим образом. Фрол, налей-ка им.

Караченцев и Фандорин от травничка наотрез отказались, а Хуртинский выпил и даже уверил, что вкус не лишен своеобразной приятности.

Фрол дал князю запить отвар сладкой наливочкой и закусить тартинкой (Хуртинскому не предложил), вытер его сиятельству губы батистовой салфеточкой.

– Ну-с, Эраст Петрович, какими же такими особыми поручениями мне вас занять? Ума не приложу, – развел руками замаслившийся от наливочки Долгорукой. – Советников по таинственным делам у меня, как видите, хватает. Ну да ничего, не тушуйтесь. Обживитесь, присмотритесь...

Он неопределенно махнул и мысленно прибавил: «А мы пока разберемся, что ты за воробей».

Тут допотопные, с измаильским барельефом, часы гулко пробили одиннадцать раз, и подстегнулось третье звено, замкнувшее фатальную цепочку совпадений.

Дверь, что вела в приемную, распахнулась безо всякого стука, и в щель просунулась перекошенная физиономия секретаря. По кабинету пронесся невидимый, но безошибочный ток Чрезвычайного События.

– Ваше сиятельство, беда! – дрожащим голосом объявил чиновник. – Генерал Соболев умер! Тут его личный ординарец есаул Гукмасов.

На присутствующих эта новость подействовала по-разному – в соответствии со складом натуры. Генерал-губернатор махнул на скорбного вестника рукой – мол, изыди, не желаю верить – и той же рукой перекрестился. Начальник секретного отделения на миг приоткрыл глаза в полную ширину и немедленно опять смежил веки. Рыжий обер-полицеймейстер вскочил на ноги, а на лице коллежского асессора отразились два чувства: сначала сильнейшее волнение, а сразу вслед за тем глубокая задумчивость, не покидавшая его в продолжение всей последующей сцены.

– Ты зови есаула-то, Иннокентий, – мягко велел секретарю Долгорукой. – Вот ведь горе

какое.В комнату, чеканя шаг и звеня шпорами, вошел давешний лихой офицер, что не пожелал в гостинице броситься в объятья Эрасту Петровичу. Теперь он был чисто выбрит, в парадном лейб-казацком мундире и при целом иконостасе крестов и медалей.

– Ваше высокопревосходительство, старший ординарец генерал-адъютанта Михал Дмитрича Соболева есаул Гукмасов! – представился офицер. – Горестная весть... – Он сделал над собой усилие, дернул разбойничьим черным усом и продолжил. – Господин командующий 4ым корпусом прибыл вчера из Минска проездом в свое рязанское имение и остановился в гостинице «Дюссо». Сегодня утром Михал Дмитрич долго не выходил из номера. Мы забеспокоились, стали стучать – не отвечает. Тогда осмелились войти, а он... – Есаул сделал еще одно титаническое усилие и добился-таки, договорил, так и не дрогнув голосом. – А господин генерал в кресле сидит. Мертвый... Вызвали врача. Говорит, ничего нельзя сделать. Уж и тело остыло.

– Ай-ай-ай, – подпер щеку губернатор. – Как же это? Ведь Михаил Дмитриевич молод. Поди, и сорока нет?

– Тридцать восемь ему было, тридцать девятый, – тем же напряженным, вот-вот сорвется, голосом доложил Гукмасов и быстро заморгал.

– А что за причина смерти? – спросил Караченцев, нахмурившись. – Разве генерал болел? – Никак нет. Был здоров, бодр и весел. Врач предполагает удар либо паралич сердца.

– Ладно, ты иди, иди, – отпустил ординарца потрясенный известием князь. – Все, что нужно, сделаю и государя извещу. Иди. – А когда за есаулом закрылась дверь, сокрушенно вздохнул. – Ох, господа, теперь начнется. Шутка ли – такой человек, любимец всей России. Да что России – вся Европа Белого Генерала знает... А я к нему сегодня с визитом собирался... Петруша, ты отошли депешу государю императору, ну, сам там сообразишь. Нет, наперед покажи мне. А после распорядись насчет траура, панихиды и... Ну, сам знаешь. Вы, Евгений Осипович, порядок мне обеспечьте. Как слух пройдет, вся Москва к Дюссо хлынет. Так смотрите, чтоб никого не передавили, расчувствовавшись. Я москвичей-то знаю. И чтоб чинно все было, прилично.

Обер-полицеймейстер кивнул и взял с кресла папку для доклада.

– Разрешите идти, ваше сиятельство?

– Ступайте. Охо-хо, шуму-то, шуму-то будет. – Князь вдруг встрепенулся. – А что, господа, ведь, пожалуй, и государь прибудет? Непременно прибудет! Ведь не кто-нибудь, сам герой Плевны и Туркестана Богу душу отдал. Рыцарь без страха и упрека, недаром Ахиллесом прозван. Дворец кремлевский надо подготовить. Это уж я сам...

Хуртинский и Караченцев подались к двери, готовые к исполнению полученных поручений, а коллежский асессор как ни в чем не бывало сидел в кресле и смотрел на князя с некоторым недоумением.

– Ах да, голубчик Эраст Петрович, – вспомнил про новенького Долгорукой. – Не до вас теперь, сами видите. Вы уж пока обвыкайтесь. Ну, и будьте близко. Может, поручу что-нибудь. Дела всем хватит. Ох, беда, беда...

– А что же, ваше сиятельство, расследования не б-будет? – внезапно спросил Фандорин. – Такое значительное лицо. И смерть странная. Надо бы разобраться.

– Какое еще расследование, – досадливо поморщился князь. – Говорят же вам, государь прибудет.

– Я однако же имею основания предполагать, что здесь дело нечисто, – с поразительным спокойствием заявил коллежский асессор.

Его слова произвели впечатление разорвавшейся гранаты.

– Что за нелепая фантазия! – вскричал Караченцев, разом утратив к молодому человеку всякую симпатию.

– Основания? – презрительно бросил Хуртинский. – Какие у вас могут быть основания? Откуда вы вообще можете что-либо знать?

Эраст Петрович на надворного советника даже не взглянул, а обратился прямо к губернатору:

– Изволите ли видеть, ваше сиятельство, по случайности я остановился как раз у Дюссо. Это раз. Михаила Дмитриевича я знаю с д-давних пор. Он всегда встает с рассветом, и вообразить, что генерал стал бы почивать до столь позднего часа, совершенно невозможно. Свита забеспокоилась бы уже в шесть утра. Это два. Я же видел есаула Гукмасова, которого тоже отлично знаю, в п-половине девятого. И он был небрит. Это три.

Здесь Фандорин сделал многозначительную паузу, словно последнее сообщение имело какую-то особенную важность.

– Небрит? И что с того? – недоуменно спросил обер-полицеймейстер.

– А то, ваше превосходительство, что никогда и ни при каких обстоятельствах Гукмасов не может быть небритым в половине девятого утра. Я прошел с этим человеком б-балканскую кампанию. Он аккуратен до педантизма и никогда не выходил из своей палатки не побрившись, даже если воды не было и приходилось растапливать снег. Полагаю, что Гукмасов с самого раннего утра знал, что его начальник мертв. Если знал, то почему так долго молчал? Это четыре. Надобно разобраться. Тем более, если приедет г-государь.

Последнее замечание, кажется, подействовало на губернатора сильнее всего.

– Что ж, Эраст Петрович прав, – сказал князь поднимаясь. – Тут дело государственное. Назначаю негласное расследование обстоятельств кончины генерал-адъютанта Соболева. И без вскрытия, видно, не обойтись. Но только смотрите, Евгений Осипович, аккуратненько, без огласки. И так слухов будет... Петруша, слухи будешь собирать и докладывать мне лично. Расследование, разумеется, проведет Евгений Осипович. Да, не забудьте насчет бальзамирования распорядиться. С героем многие проститься захотят, а лето жаркое. Неровен час протухнет. Что же до вас, Эраст Петрович, то коли уж судьба поместила вас в «Дюссо» и коли вы так хорошо знали покойного, попробуйте разобраться в этом деле со своей стороны, действуя, так сказать, партикулярным образом. Благо вас в Москве пока не знают. Вы ведь чиновник особых поручений – так вот вам особое, уж особее не бывает.

Глава вторая,

в которой Фандорин приступает к расследованию

К расследованию обстоятельств смерти прославленного полководца и всенародного любимца Эраст Петрович приступил довольно странно. С превеликим трудом прорвавшись в гостиницу, со всех сторон окруженную двойным кордоном полиции и скорбящими москвичами (горестные слухи испокон веку распространялись по древнему городу быстрей, чем ненасытные августовские пожары), молодой человек, не глядя ни вправо, ни влево, поднялся в свой двадцатый номер, бросил слуге фуражку и шпагу, а на расспросы лишь качнул головой. Привычный Маса понимающе поклонился и проворно расстелил на полу соломенную циновку. Куцую шпажонку почтительно обернул шелком и положил на шифоньер, сам же, ни слова не говоря, вышел в коридор и встал спиной к двери в позе грозного бога Фудомё, повелителя пламени. Когда по коридору кто-то шел, Маса прикладывал палец к губам, укоризненно цыкал языком и показывал то на запертую дверь, то куда-то в область своего пупка. В результате по этажу мигом разнесся слух, что в двадцатом остановилась китайская принцесса на сносях и будто бы даже уже рожает.

А тем временем Фандорин сидел на циновке и был абсолютно неподвижен. Колени ровно расставлены, тело расслаблено, кисти вывернуты ладонями вверх. Взгляд коллежского асессора был устремлен на собственный живот, если точнее – на нижнюю пуговицу вицмундира. Где-то там, под золотым двуглавым орлом, располагалась магическая точка тандэн, источник и центр духовной энергии. Если отрешиться от всех помыслов и всецело отдаться постижению самого себя, то в душе наступит просветление, и самая головоломная проблема предстанет в виде простом, ясном и разрешимом. Эраст Петрович изо всех сил старался отрешиться и просветлеть, что очень непросто и достигается лишь путем долгой тренировки. Природная живость мысли и проистекающая отсюда нетерпеливость делали упражнение в самоконцентрации особенно трудным. Но, как сказал Конфуций, благородный муж идет не тем путем, что легок, а тем, что труден, и потому Фандорин упорно всматривался в проклятую пуговицу, дожидаясь результата.

Сначала мысли никак не желали отступать, а, наоборот, плескались и бились, как рыбешки на мелководье. Потом все внешние звуки постепенно стали отдаляться и исчезли вовсе, рыбешки уплыли на глубину, а в голове заклубился туман. Эраст Петрович разглядывал золотой металлический кружок с гербом и ни о чем не думал. Секунду, минуту или, может быть, час спустя императорский орел вдруг явственно качнул обеими головами, корона заиграла искорками, и Эраст Петрович встрепенулся. План действий составился сам собой.

БОРИС АКУНИН «Смерть Ахиллеса». BORIS AKUNIN "The Death of Achilles." (2) (2)

Эраст Петрович деликатно, но зорко посматривал на высокое начальство и в минуту составил первое впечатление – в целом благоприятное. Erast Petrovich delicately, but watchfully looked at the high command and in a minute made a first impression - generally favorable. Стар князь, но из ума еще не выжил и, кажется, не без актерства. The prince is old, but he is not out of his mind yet, and, it seems, not without acting. Не укрылось от внимания коллежского асессора и затруднение, обозначившееся на физиономии его сиятельства при просмотре формулярного списка. Nor did the predicament revealed on the face of his lordship when he looked at the form list escape the attention of the collegiate assessor. Фандорин сочувственно вздохнул, ибо, хотя своего личного дела не читал, но примерно представлял себе, что там может быть написано. Fandorin sighed sympathetically, for although he had not read his own file, he had a rough idea of what it might say.

Воспользовавшись возникшей паузой, Эраст Петрович взглянул на двух чиновников, которым по долгу службы полагалось ведать всеми московскими тайнами. Erast Petrovich took advantage of the pause and looked at the two officials who through incumbency in service were supposed to be in charge of all the secrets of Moscow.

Хуртинский ласково щурился, улыбался одними губами – вроде бы приветливо, но в то же время как бы и не тебе, а неким собственным мечтаниям. Khurtinsky was squinting affectionately, smiling with only his lips - seemingly friendly, but at the same time as if not to you, but to some dreams of his own. На улыбку надворного советника Эраст Петрович не ответил – этот тип людей он знал слишком хорошо и очень не любил. Erast Petrovich did not reply to the smile of the court counselor - he knew this type of man too well and disliked him very much.

Вот обер-полицеймейстер ему скорее понравился, и генералу Фандорин слегка улыбнулся – без малейшей, однако, искательности. He rather liked the Ober-polizeymeister, and to the General Fandorin smiled a little - without the slightest, however, distortion. Генерал учтиво покивал, но, странное дело, посматривал на молодого человека не без жалости.

Эраст Петрович над этим ломать голову не стал – со временем разъяснится – и снова обернулся к князю. Erast Petrovich did not bother to think about it - it would clear up in time - and turned to the Prince again. Тот тоже вовсю участвовал в этом безмолвном, но, впрочем, не выходившим за рамки приличий смотринном ритуале. He, too, participated in this silent, but, however, not beyond the bounds of propriety viewing ritual.

На лбу у князя прорезалась одна особенно глубокая морщина, свидетельствовавшая о крайней степени задумчивости. One particularly deep wrinkle cut across the prince's forehead, indicating an extreme degree of thoughtfulness. Главная мысль у его сиятельства была сейчас такая: «А не камарилья ли тебя подослала, милый юноша? His lordship's main thought now was: "Didn't the camarilla send you, my dear young man? Не под меня ли копать? I'm not the one you're digging for, am I? Очень похоже на то. Very much so. Мало мне Караченцева». Not enough for me Karachentsev."

А жалостливый взгляд обер-полицеймейстера был вызван обстоятельствами иного рода. And the pitying look of the Oberpolizeiermeister was due to circumstances of a different kind. В кармане у Евгения Осиповича лежало письмо от прямого начальника – директора департамента государственной полиции Плевако. Старый друг и покровитель Вячеслав Константинович писал приватным образом, что Фандорин – человечек толковый и заслуженный, в свое время пользовался доверием покойного государя и в особенности бывшего шефа жандармов, однако за годы заграничной службы от большой политики отстал и услан в Москву, ибо в столице применения ему не сыскалось. An old friend and patron Vyacheslav Konstantinovich wrote privately that Fandorin - a man sensible and honored, at one time enjoyed the confidence of the late Emperor and especially the former chief of the gendarmes, but after years of foreign service was behind the times with regard to major politics, and was sent to Moscow, because in the capital [St Petersburg at that time] a use for him was not found. Евгению Осиповичу молодой человек на первый взгляд показался симпатичным – остроглазый такой, держится с достоинством. Не знает, бедняга, что высшие сферы на нем поставили крест. Poor guy doesn't know that the higher ups have given up on him. Приписали к старой калоше, вскорости предназначенной на помойку. They assigned it to an old muffin, soon to be scrapped. Такие вот думы были у генерала Караченцева. Such were the thoughts of General Karachentsev.

А о чем думал Петр Парменович Хуртинский – бог весть. And what Petr Parmenovich Khurtinsky was thinking about - God knows. Больно уж таинственного хода мысли был мужчина. The man had a mysterious way of thinking.

Немой сцене положило конец появление нового персонажа, бесшумно выплывшего откуда-то из внутренних губернаторских покоев. The silent scene was ended by the appearance of a new character, who silently floated out from somewhere in the governor's inner chambers. Это был высокий тощий старик в потертой ливрее с лысым блестящим черепом и лоснящимися расчесанными бакенбардами. В руках старик держал серебряный поднос с какими-то склянками и стаканчиками.

– Ваше сиятельство, – сварливо сказал ливрейный.

– Пора от запора отвар кушать. - It's time for constipation decoction. Сами потом жаловаться станете, что Фрол не заставил. You'll complain later that Frol didn't make you do it. Забыли, как вчера-то кряхтели да плакались? То-то. Нут-ко, ротик раскройте. Nut-ko, open your mouth. Такой же тиран, как мой Маса, подумал Фандорин, хотя обличья прямо противоположного. A tyrant like my Masa, Fandorin thought, though of the exact opposite guise. И что за порода этакая на нашу голову! And what a breed we are!

– Да-да, Фролушка, – сразу же капитулировал князь.

– Я выпью, выпью. Это, Эраст Петрович, мой камердинер Ведищев Фрол Григорьич. С младых ногтей меня опекает. А вы что же, господа? Не угодно ли? Славный травничек. Nice weed man. На вкус гадкий, но от несварения исключительно помогает и работу кишечника стимулирует превосходнейшим образом. Фрол, налей-ка им.

Караченцев и Фандорин от травничка наотрез отказались, а Хуртинский выпил и даже уверил, что вкус не лишен своеобразной приятности. Karachentsev and Fandorin flatly refused herbalist, but Khurtinsky drank and even assured that the taste is not devoid of a kind of pleasantness.

Фрол дал князю запить отвар сладкой наливочкой и закусить тартинкой (Хуртинскому не предложил), вытер его сиятельству губы батистовой салфеточкой. Frol gave the prince a sweet nalewka to drink and a tartine to eat (he did not offer it to Hurtinsky), and wiped his lordship's lips with a cambric napkin.

– Ну-с, Эраст Петрович, какими же такими особыми поручениями мне вас занять? Ума не приложу, – развел руками замаслившийся от наливочки Долгорукой. I can't figure it out," Dolgorukoy, who was soaked with liquor, said with his hands. – Советников по таинственным делам у меня, как видите, хватает. Ну да ничего, не тушуйтесь. It's okay, don't be embarrassed. Обживитесь, присмотритесь... Settle in, take a closer look.....

Он неопределенно махнул и мысленно прибавил: «А мы пока разберемся, что ты за воробей». He waved uncertainly and mentally added: "In the meantime, we'll see what kind of sparrow you are."

Тут допотопные, с измаильским барельефом, часы гулко пробили одиннадцать раз, и подстегнулось третье звено, замкнувшее фатальную цепочку совпадений. Then the prehistoric clock with the Izmail bas-relief resounded eleven times, and the third link, which closed the fatal chain of coincidences, was spurred on.

Дверь, что вела в приемную, распахнулась безо всякого стука, и в щель просунулась перекошенная физиономия секретаря. По кабинету пронесся невидимый, но безошибочный ток Чрезвычайного События.

– Ваше сиятельство, беда! – дрожащим голосом объявил чиновник. – Генерал Соболев умер! Тут его личный ординарец есаул Гукмасов.

На присутствующих эта новость подействовала по-разному – в соответствии со складом натуры. Those present were affected by the news in different ways, according to their natures. Генерал-губернатор махнул на скорбного вестника рукой – мол, изыди, не желаю верить – и той же рукой перекрестился. The governor-general waved his hand at the mournful messenger - say, go away, I don't want to believe - and crossed himself with the same hand. Начальник секретного отделения на миг приоткрыл глаза в полную ширину и немедленно опять смежил веки. The chief of the secret department opened his eyes wide for a moment and immediately closed them again. Рыжий обер-полицеймейстер вскочил на ноги, а на лице коллежского асессора отразились два чувства: сначала сильнейшее волнение, а сразу вслед за тем глубокая задумчивость, не покидавшая его в продолжение всей последующей сцены. The red-haired police-officer jumped to his feet, and the face of the collegiate assessor showed two feelings: first a great excitement, and immediately afterwards a deep thoughtfulness, which did not leave him during the whole subsequent scene.

– Ты зови есаула-то, Иннокентий, – мягко велел секретарю Долгорукой. - You call the messenger, Innokenty," Dolgorukoi gently ordered the secretary. – Вот ведь горе - What a woe

какое.В комнату, чеканя шаг и звеня шпорами, вошел давешний лихой офицер, что не пожелал в гостинице броситься в объятья Эрасту Петровичу. The dashing officer who had been unwilling to throw himself into Erast Petrovitch's arms at the hotel, entered the room, his step stamping and his spurs jingling. Теперь он был чисто выбрит, в парадном лейб-казацком мундире и при целом иконостасе крестов и медалей. He was now clean-shaven, in a ceremonial life-cossack uniform and with a whole iconostasis of crosses and medals.

– Ваше высокопревосходительство, старший ординарец генерал-адъютанта Михал Дмитрича Соболева есаул Гукмасов! – представился офицер. – Горестная весть... – Он сделал над собой усилие, дернул разбойничьим черным усом и продолжил. - Sad news... - He made an effort, twitched his brigandish black mustache, and continued. – Господин командующий 4ым корпусом прибыл вчера из Минска проездом в свое рязанское имение и остановился в гостинице «Дюссо». Сегодня утром Михал Дмитрич долго не выходил из номера. Мы забеспокоились, стали стучать – не отвечает. Тогда осмелились войти, а он... – Есаул сделал еще одно титаническое усилие и добился-таки, договорил, так и не дрогнув голосом. – А господин генерал в кресле сидит. Мертвый... Вызвали врача. Говорит, ничего нельзя сделать. He says there's nothing that can be done. Уж и тело остыло. The body's getting cold.

– Ай-ай-ай, – подпер щеку губернатор. - Aye-aye-aye," the governor propped his cheek. – Как же это? Ведь Михаил Дмитриевич молод. Поди, и сорока нет? You're not even in your forties, are you?

– Тридцать восемь ему было, тридцать девятый, – тем же напряженным, вот-вот сорвется, голосом доложил Гукмасов и быстро заморгал. - He was thirty-eight, thirty-ninth," Gukmasov reported in the same strained voice, about to snap, and blinked rapidly.

– А что за причина смерти? – спросил Караченцев, нахмурившись. – Разве генерал болел? – Никак нет. Был здоров, бодр и весел. Врач предполагает удар либо паралич сердца.

– Ладно, ты иди, иди, – отпустил ординарца потрясенный известием князь. - All right, you go, go, - let the orderly go, - let the Prince, shocked by the news, go. – Все, что нужно, сделаю и государя извещу. - I will do what is necessary, and I will notify the Emperor. Иди. – А когда за есаулом закрылась дверь, сокрушенно вздохнул. – Ох, господа, теперь начнется. Шутка ли – такой человек, любимец всей России. Да что России – вся Европа Белого Генерала знает... А я к нему сегодня с визитом собирался... Петруша, ты отошли депешу государю императору, ну, сам там сообразишь. What about Russia? All of Europe knows the White General... And I was going to visit him today... Petrusha, send a dispatch to the Emperor, you'll figure it out yourself. Нет, наперед покажи мне. No, show me first. А после распорядись насчет траура, панихиды и... Ну, сам знаешь. Вы, Евгений Осипович, порядок мне обеспечьте. Как слух пройдет, вся Москва к Дюссо хлынет. As soon as the rumor passes, all Moscow will flock to Dussault's. Так смотрите, чтоб никого не передавили, расчувствовавшись. Well, don't let's make sure you don't squash anyone by getting emotional. Я москвичей-то знаю. И чтоб чинно все было, прилично.

Обер-полицеймейстер кивнул и взял с кресла папку для доклада.

– Разрешите идти, ваше сиятельство?

– Ступайте. Охо-хо, шуму-то, шуму-то будет. – Князь вдруг встрепенулся. – А что, господа, ведь, пожалуй, и государь прибудет? - Why, gentlemen, I suppose the sovereign is coming, too? Непременно прибудет! Ведь не кто-нибудь, сам герой Плевны и Туркестана Богу душу отдал. After all, the hero of Pleven and Turkestan gave his soul to God. Рыцарь без страха и упрека, недаром Ахиллесом прозван. A knight without fear or reproach, nicknamed Achilles for a reason. Дворец кремлевский надо подготовить. The Kremlin Palace must be prepared. Это уж я сам...

Хуртинский и Караченцев подались к двери, готовые к исполнению полученных поручений, а коллежский асессор как ни в чем не бывало сидел в кресле и смотрел на князя с некоторым недоумением. Hurtinsky and Karachentsev went to the door, ready to execute the assignments they had received, while the collegiate assessor sat in his chair as if nothing had happened, and looked at the Prince with some perplexity.

– Ах да, голубчик Эраст Петрович, – вспомнил про новенького Долгорукой. – Не до вас теперь, сами видите. - I don't have time for you now, you see. Вы уж пока обвыкайтесь. Ну, и будьте близко. Может, поручу что-нибудь. Maybe I'll assign something. Дела всем хватит. There's plenty of business for everyone. Ох, беда, беда...

– А что же, ваше сиятельство, расследования не б-будет? – внезапно спросил Фандорин. - Fandorin suddenly asked. – Такое значительное лицо. И смерть странная. Надо бы разобраться.

– Какое еще расследование, – досадливо поморщился князь. - What other investigation," the prince grumbled annoyingly. – Говорят же вам, государь прибудет. - They tell you the King will come.

– Я однако же имею основания предполагать, что здесь дело нечисто, – с поразительным спокойствием заявил коллежский асессор. - I have reason to believe that there is something wrong here," said the collegiate assessor with remarkable calmness.

Его слова произвели впечатление разорвавшейся гранаты. His words had the impression of a grenade exploding.

– Что за нелепая фантазия! – вскричал Караченцев, разом утратив к молодому человеку всякую симпатию.

– Основания? – презрительно бросил Хуртинский. – Какие у вас могут быть основания? - What grounds could you possibly have? Откуда вы вообще можете что-либо знать?

Эраст Петрович на надворного советника даже не взглянул, а обратился прямо к губернатору:

– Изволите ли видеть, ваше сиятельство, по случайности я остановился как раз у Дюссо. Это раз. Михаила Дмитриевича я знаю с д-давних пор. Он всегда встает с рассветом, и вообразить, что генерал стал бы почивать до столь позднего часа, совершенно невозможно. He always rises with the dawn, and it is quite impossible to imagine that the General would have rested until so late an hour. Свита забеспокоилась бы уже в шесть утра. Это два. Я же видел есаула Гукмасова, которого тоже отлично знаю, в п-половине девятого. I saw Hukmasov, whom I also know very well, at half-past eight. И он был небрит. Это три.

Здесь Фандорин сделал многозначительную паузу, словно последнее сообщение имело какую-то особенную важность.

– Небрит? И что с того? – недоуменно спросил обер-полицеймейстер.

– А то, ваше превосходительство, что никогда и ни при каких обстоятельствах Гукмасов не может быть небритым в половине девятого утра. - And that, Your Excellency, is that never and under no circumstances can Gukmasov be unshaven at half past eight in the morning. Я прошел с этим человеком б-балканскую кампанию. Он аккуратен до педантизма и никогда не выходил из своей палатки не побрившись, даже если воды не было и приходилось растапливать снег. Полагаю, что Гукмасов с самого раннего утра знал, что его начальник мертв. Если знал, то почему так долго молчал? Это четыре. Надобно разобраться. Тем более, если приедет г-государь. Especially if Mr. Sovereign is coming.

Последнее замечание, кажется, подействовало на губернатора сильнее всего.

– Что ж, Эраст Петрович прав, – сказал князь поднимаясь. - Well, Erast Petrovitch is right," said the Prince rising. – Тут дело государственное. Назначаю негласное расследование обстоятельств кончины генерал-адъютанта Соболева. I'm appointing a silent investigation into the circumstances of Adjutant General Sobolev's death. И без вскрытия, видно, не обойтись. I guess we're gonna have to do an autopsy. Но только смотрите, Евгений Осипович, аккуратненько, без огласки. И так слухов будет... Петруша, слухи будешь собирать и докладывать мне лично. Расследование, разумеется, проведет Евгений Осипович. Да, не забудьте насчет бальзамирования распорядиться. Yeah, don't forget about the embalming. С героем многие проститься захотят, а лето жаркое. Неровен час протухнет. It's bound to go bad. Что же до вас, Эраст Петрович, то коли уж судьба поместила вас в «Дюссо» и коли вы так хорошо знали покойного, попробуйте разобраться в этом деле со своей стороны, действуя, так сказать, партикулярным образом. Благо вас в Москве пока не знают. Вы ведь чиновник особых поручений – так вот вам особое, уж особее не бывает. You're an official on special assignments, so here's a special one, there aren't really any more special than this.

Глава вторая,

в которой Фандорин приступает к расследованию

К расследованию обстоятельств смерти прославленного полководца и всенародного любимца Эраст Петрович приступил довольно странно. С превеликим трудом прорвавшись в гостиницу, со всех сторон окруженную двойным кордоном полиции и скорбящими москвичами (горестные слухи испокон веку распространялись по древнему городу быстрей, чем ненасытные августовские пожары), молодой человек, не глядя ни вправо, ни влево, поднялся в свой двадцатый номер, бросил слуге фуражку и шпагу, а на расспросы лишь качнул головой. With great difficulty having broken into the hotel, surrounded on all sides by a double cordon of police and grieving Muscovites (from time immemorial, sorrowful rumors spread through the ancient city faster than the insatiable fires of August), the young man, without looking to the right or left, went up to his Room 20, threw his cap and sword to the servant, and only shook his head at inquiries. Привычный Маса понимающе поклонился и проворно расстелил на полу соломенную циновку. The habitual Masa bowed understandingly and nimbly spread a straw mat on the floor. Куцую шпажонку почтительно обернул шелком и положил на шифоньер, сам же, ни слова не говоря, вышел в коридор и встал спиной к двери в позе грозного бога Фудомё, повелителя пламени. He dutifully wrapped the piece of skewer in silk and placed it on the chiffonier, but without a word he went out into the corridor and stood with his back to the door in the pose of the fearsome god Fudomyo-o (不動明王), lord of the flame. Когда по коридору кто-то шел, Маса прикладывал палец к губам, укоризненно цыкал языком и показывал то на запертую дверь, то куда-то в область своего пупка. When someone walked down the corridor, Masa put his finger to his lips, tsked his tongue reproachfully, and pointed at the locked door or somewhere in the area of his navel. В результате по этажу мигом разнесся слух, что в двадцатом остановилась китайская принцесса на сносях и будто бы даже уже рожает. As a result, a rumor spread around the floor that a Chinese princess was pregnant in room 20 and as if she was already giving birth.

А тем временем Фандорин сидел на циновке и был абсолютно неподвижен. Meanwhile Fandorin sat on the mat and was absolutely motionless. Колени ровно расставлены, тело расслаблено, кисти вывернуты ладонями вверх. Knees evenly spaced, body relaxed, hands turned palms up. Взгляд коллежского асессора был устремлен на собственный живот, если точнее – на нижнюю пуговицу вицмундира. The collegiate assessor's gaze was fixed on his own belly, or, to be more precise, on the lower button of his vice-uniform. Где-то там, под золотым двуглавым орлом, располагалась магическая точка тандэн, источник и центр духовной энергии. Somewhere there, under the golden double-headed eagle, was the magical point of tanden [丹田], the source and center of spiritual energy. Если отрешиться от всех помыслов и всецело отдаться постижению самого себя, то в душе наступит просветление, и самая головоломная проблема предстанет в виде простом, ясном и разрешимом. If you detach yourself from all thoughts and give yourself entirely to the comprehension of yourself, the soul will become enlightened, and the most puzzling problem will appear in the form of simple, clear and solvable. Эраст Петрович изо всех сил старался отрешиться и просветлеть, что очень непросто и достигается лишь путем долгой тренировки. Erast Petrovich tried his best to detach himself and enlighten himself, which was not easy and could only be achieved by long training. Природная живость мысли и проистекающая отсюда нетерпеливость делали упражнение в самоконцентрации особенно трудным. The natural liveliness of thought and the resulting impatience made the exercise of self-concentration particularly difficult. Но, как сказал Конфуций, благородный муж идет не тем путем, что легок, а тем, что труден, и потому Фандорин упорно всматривался в проклятую пуговицу, дожидаясь результата. But, as Confucius said, a noble husband does not follow the path that is easy, but that is difficult, and therefore Fandorin persistently stared at the cursed button, waiting for the result.

Сначала мысли никак не желали отступать, а, наоборот, плескались и бились, как рыбешки на мелководье. At first, the thoughts did not want to retreat, but, on the contrary, splashed and fought like fish in shallow water. Потом все внешние звуки постепенно стали отдаляться и исчезли вовсе, рыбешки уплыли на глубину, а в голове заклубился туман. Then all external sounds gradually became distant and disappeared altogether, the fish swam to the depths, and a fog swirled in my head. Эраст Петрович разглядывал золотой металлический кружок с гербом и ни о чем не думал. Erast Petrovich looked at the golden metal circle with the coat of arms and thought of nothing. Секунду, минуту или, может быть, час спустя императорский орел вдруг явственно качнул обеими головами, корона заиграла искорками, и Эраст Петрович встрепенулся. A second, a minute, or perhaps an hour later, the imperial eagle suddenly shook both its heads, the crown flashed with sparks, and Erast Petrovich stirred. План действий составился сам собой. The plan of action came up on its own.