×

Nous utilisons des cookies pour rendre LingQ meilleur. En visitant le site vous acceptez nos Politique des cookies.


image

Лолита, 2

2

Просматривая следующие страницы, читатель должен считаться не только с общим маршрутом, намеченным выше, с его многочисленными побочными заездами, туристическими тупиками, вторичными кругами и прихотливыми отклонениями, но также с тем фактом, что, далеко не будучи беспечной partie de plaisir, наше путешествие представляло собой крутое, тугое, телеологическое изветвление, чья единственная raison d'être (эти французские клише показательны) сводилась к тому, чтобы держать мою спутницу в приличном расположении духа от поцелуя до поцелуя.

Перелистываю мой потрепанный путеводитель и смутно вижу опять тот парк Магнолий в южном штате, обошедшийся мне в четыре доллара, который, судя по объявлению, следовало посетить по трем причинам: раз – потому что Джон Галсворти (посредственный, давно окаменевший писатель) провозгласил этот парк прекраснейшим в мире; два – потому что Бэдекер в 1900-ом году его отметил звездочкой; и три – потому что… о читатель, о мой читатель, угадай!.. потому что дети (и не была ли моя Лолита, чорт подери, дитятей?) «пройдут, полные благоговения, с сияющими от умиления глазами, через это предвкушение Рая, впивая красоту, могущую наложить отпечаток на всю их жизнь». «Не на мою», мрачно заметила Лолита и уселась на скамейку с воскресным приложением двух газет на своих хорошеньких коленках.

Мы вновь и вновь прошли через всю гамму американских придорожных ресторанов, от простецкого «Ешь!» с его оленьей головой (помню темный след длинной слезы у внутреннего угла стеклянного глаза), будто бы «юмористическими» цветными открытками с задницами, немецкого «курортного» типа, бумажками оплаченных счетов, посаженными на кол, леденцами в виде лилипутовых спасательных кругов, черными очками на продажу, рекламно-небесными видениями разных родов мороженого по стенам, половиной шоколадного торта под стеклом и несколькими отвратительно опытными мухами, извилисто и быстро ползущими по липкой сахарной сыпалке на мерзком прилавке; и до самого верхнего разряда, до дорогого кабарэ с притушенным светом, уморительно жалким столовым бельем, нелепыми официантами (бывшими каторжниками или подрабатывающими студентами), гнедой спиной киноактрисы, соболиными бровями ее хахаля, да оркестром, состоящим из стиляг с саксофонами.

Нами были осмотрены многие достопримечательности (слоновое слово! ): величайший в мире сталагмит, находящийся в знаменитой пещере, где три юго-восточных штата празднуют географическую встречу (плата за осмотр в зависимости от возраста: с мужчин – один доллар; с едва опушившихся девочек – шестьдесят центов); гранитный обелиск в память баталии под Блю-Ликс, с древними костями и индейскими горшками в музее по соседству (гривенник с Лолиточки – очень недорого); вполне современная изба, смело подделывающаяся под былую избу, где родился Линкольн; скала с металлической доской в память автора стихотворения «Деревья» (мы заехали тут в Тополевый Дол, Северная Каролина, куда ведет дорога, которую мой добрый, терпимый, обычно столь сдержанный гид гневно называет «весьма узкой и запущенной», под чем я, хоть и не будучи поклонником поэта Кильмера, готов подписаться). С борта нанятой моторной лодки, которой управлял пожилой, но все еще отталкивающе красивый русский белогвардеец и даже, говорили, барон (у моей дурочки сразу вспотели ладошки), знавший в бытность свою в Калифорнии любезного Максимовича и его Валерию, нам было дано разглядеть недоступную Колонию Миллионеров на острове в некотором расстоянии от берега штата Георгии. Далее, мы осмотрели: собрание европейских отельных открыток в миссиссипийском музее, посвященном коллекционерским причудам, где с горячим приливом гордости я выискал цветную фотографию отцовской «Мираны», ее полосатые маркизы, ее флаг, развевающийся над ретушированными пальмами. «Ну и что?» рассеянно отозвалась Лолита, а сама искоса поглядывала на бронзово-загорелого хозяина дорогой машины, последовавшего за нами в этот «музей причуд». Реликвии хлопковой эры. Лес в Арканзасе, и на ее смуглом плече розово-лиловое вздутье (работа комара или мухи), которое я сжал между длинными ногтями первых пальцев, чтобы выдавить из него чудный прозрачный яд, а потом долго высасывал, пока не насытился вдоволь ее пряной кровью. Улица Бурбона (в городе Новый Орлеан), где тротуары, по словам путеводителя, могут (интересная возможность) служить подмостком для негритят, которые нет-нет (интересный слог) да и спляшут чечотку за несколько пенни (вот весело! ), между тем как его многочисленные маленькие интимные ночные кабачки битком набиты посетителями (ишь, шалуны!). Образцы пограничного фольклора. Усадьбы времен до гражданской войны с железными балконами и ручной работы лестницами – теми лестницами, по которым в роскошном цветном кино актрисочка с солнцем обласканными плечами сбегает, подобрав обеими ручками – преграциозно – перёд юбки с воланами (а на верхней площадке преданная, непременно чернокожая, служанка качает головой). Меннингерский Институт, психиатрическая клиника (посещенная чисто из лихости). Участок глинистой почвы в изумительном узоре эрозии, а вокруг цветы юкки, такие чистые, восковые, но отвратительно кишащие какой-то белой молью. Индепенденс, Миссури, где начинался в старину Орегонский Путь; и Абилин, Канзас, где происходят состязания ковбоев под эгидой какого-то «Дикого Билля». Отдаленные горы. Близкие горы. Еще горы: синеватые красавицы, недосягаемые или вечно превращающиеся, одна за другой, в обитаемые холмы; горы восточных штатов – неудачницы, в рассуждении Альп, недоростки; западные колоссы, пронзающие сердце и небо: их серые в снеговых жилах, непреклонные вершины, внезапно появляющиеся при повороте шоссе; заросшие лесом громады, под темной черепицей аккуратно заходящих одна за другую елок, местами прерванной дымчато-бледным осинником; горные формации розовой и лиловой окраски; фараонические, фаллические, «чересчур допотопные» (по выражению блазированной Ло); сопки из черной лавы; апрельские горы с шерсткой по хребту, вроде как у слоненка; горы сентябрьские, сидящие сидьмя, с тяжелыми египетскими членами, сложенными под опаданиями изношенного желтого бархата; белесые выцветшие горы в зеленых круглых пятнах дубов; одна последняя ярко-рыжая гора с пышным синим ковром люцерны у подножия.

Еще и еще достопримечательности. Малое Айсберговое Озеро, где-то в Колорадо: сугробы вдоль асфальта, подушечки крохотных альпийских цветочков и снежный склон, по которому Ло, в красной кепке с козырьком, пыталась съехать и распищалась, и попала под обстрел каких-то мальчишек, запустивших в нее снежками, и отвечала той же серебряной монетой. Скелеты обгорелых осин, группы остроконечных синих соцветий. Разные аттракционы живописной дороги в горах, сотни живописных дорог в горах, тысячи Медвежьих Затонов, Шипучих Источников, Крашеных Каньонов. Техас: засухой пораженная равнина. Зал Хрусталей в длиннейшей в мире пещере, вход для детей моложе двенадцати лет свободен (за Лолиту уже плати!). Коллекция домодельных статуэток, оставленная городу местной скульпторшей: закрыто по понедельникам – ужаснейший понедельник, пыль, ветер, сушь. Парк Непорочного Зачатья, в городке на мексиканской границе, через которую я не смел переехать. Там и в других садах, множество сумеречных существ вроде сереньких колибри, пытающих как бы хоботком венчики неясных цветов. Шекспир, вымерший город в Новой Мексике, где семьдесят лет тому назад бандит «Русский Билль» был повешен со всякими красочными подробностями. Рыборазводная станция. Соты жилищ в отвесной скале. Мумия девочки (индейской современницы флорентийской Беатрисочки). Адский Каньон – двадцатый по счету. Наше пятидесятое преддверие какого-то парадиза, по словам путеводителя, обложка которого к этому времени пропала. Сиеста под елками. Клещ у меня в паху. Всегда те же трое стариков, в шляпах и подтяжках, прохлаждающихся летним вечерком на скамье у городского фонтана. Туманно-голубая бездна за перилами на горном перевале и спины семьи, наслаждающейся видом (меж тем как Лолита – горячо, радостно, дико, напряженно, с надеждой, без всякой надежды – шептала: «Смотри, это Мак-Кристал с семьей, пожалуйста, я прошу тебя, поговорим с ними – поговорим с ними, читатель! – пожалуйста, я сделаю все, что ты хочешь, ах, пожалуйста…»). Индейские ритуальные танцы, чисто коммерческого сорта. ART, не «искусство» по-английски, а «Американская Рефрижераторская Транзитная» фирма. Очевидная Аризона, индейские поселения, туземные иероглифы, след динозавра в песчаном ущелье – отпечатанный там тридцать миллионов лет тому назад, когда я был ребенком. Худощавый, саженного роста, бледный юнец с подвижным кадыком, пожирающий глазами Лолиту и ее оранжево-коричневый животик между лифчиком и трусиками (который я поцеловал пять минут спустя, мой бедный друг). Зима в пустыне, весна в предгорье, цветущий миндаль. Рино – скучнейший город в Неваде, с ночной жизнью «космополитной и хорошо развитой» (гид). Винный завод в Калифорнии, с церковью, построенной в виде бочки. Долина Смерти. Замок Скотта. Сомнительные произведения искусства, собиравшиеся неким Роджерсом в течение многих лет. Уродливые виллы красивых киноактрис. След ноги английского писателя Р. Л. Стивенсона на потухшем вулкане. Миссия Долорес: славное заглавие для романа. Фестоны, вырезанные в песчанике океанским прибоем. Человек, бьющийся в бурном эпилептическом припадке на голой земле, в штатном парке Русской Теснины. Синее, синее Кратерное Озеро. Рыборазводная станция в штате Идаго и тамошняя каторжная тюрьма. Угрюмый Еллостон Парк и его цветные горячие источники, малютки-гейзеры, булькающие радужные грязи (символы моей страсти). Стадо антилоп в заповеднике. Наша сотая пещера – со взрослых доллар, с Лолиты полтинник. Замок, построенный французским маркизом в Северной Дакоте. Дворец Кукурузы в Южной Дакоте; и гигантские головы президентов, вырубленные в граните реющей вершины. Придорожные плакаты с рекламными стишками бритвенного крема: «Наши строки прочла бородатая Ната, и теперь она стала женою магната». Зоологический парк в Индиане с большой компанией обезьян, обитающей на бетонной реконструкции флагманской каравеллы Христофора Колумба. Миллиарды дохлых, рыбой пахнущих эфемерид на стекле каждого ресторанного окна вдоль песчаного, скучного озерного берега. Жирные чайки на больших камнях – увиденные с парома «Сити оф Шебойган», чей бурый, мохнатый дым склонялся дугой над зеленой тенью, отбрасываемой им же на голубую поверхность озера. Вонючий мотель с нагнетательной трубой вентилятора, проходившей под городской канализацией. Дом Линкольна, в большей своей части фальсификация, с настольными книгами и мебелью соответствующего периода, набожно принимаемыми за его личное имущество рядовыми посетителями.

Между нами происходили скандалы, большие и маленькие. Самые крупные произошли в следующих местах: Ажурные Коттеджи, Виргиния; Парковый Проспект, Литль Рок, возле школы; Мильнеровский Перевал, на высоте 10.759 футов, в Колорадо; угол Седьмой Улицы и Центрального Проспекта, в городе Феникс; Третья Улица в Лос Ангелосе (из-за того, что билеты на посещение какой-то киносъемки оказались распроданными); мотель «Тополевая Тень», Юта, где шесть молодых деревец были ростом не выше Лолиты и где она, à propos de rien, спросила меня, сколько еще времени я собираюсь останавливаться с нею в душных домиках, занимаясь гадостями и никогда не живя как нормальные люди. Северный Проспект в Бэрксе, Орегон, угол Западной Вашингтонской улицы, против гастрономического магазина; какой-то городишко в Солнечной Долине, Идаго, перед кирпичной гостиницей с приятно перемежающимися бледно-розовыми и румяными кирпичами и с тополем напротив, чья струистая тень играла по памятной доске местного Списка Падших. Полынная пустошь между Пайндэлем и Фарсоном. Где-то в Небраске, Главная улица (близ Первого Национального Банка, основанного в 1889 году), с каким-то железнодорожным переездом в пролете улицы, а за ним – белыми органными трубами силоса. И Мак-Евенская улица, угол Уитонского проспекта, в мичиганском городе, носящем его, его имя.

Нам стал знаком странный человеческий придорожник, «Гитчгайкер», Homo pollex ученых, ждущий, чтобы его подобрала попутная машина, и его многие подвиды и разновидности: скромный солдатик, одетый с иголочки, спокойно стоящий, спокойно сознающий прогонную выгоду защитного цвета формы; школьник, желающий проехать два квартала; убийца, желающий проехать две тысячи миль; таинственный, нервный, пожилой господин, с новеньким чемоданом и подстриженными усиками; тройка оптимистических мексиканцев; студент, выставляющий напоказ следы каникульной черной работы столь же гордо, как имя знаменитого университета, вытканное спереди на его фуфайке; безнадежная дама в непоправимо испортившемся автомобиле; бескровные, чеканно очерченные лица, глянцевитые волосы и бегающие глаза молодых негодяев в крикливых одеждах, энергично, чуть ли не приапически выставляющих напряженный большой палец, чтобы соблазнить одинокую женщину или сумрачного коммивояжера, страдающего прихотливым извращением.

«Ах, подберем непременно!» часто умоляла Лолита, потирая друг о дружку, ей одной свойственным движением, голые коленки, когда какой-нибудь особенно отталкивающий экземпляр Homo pollex, мужчина моих лет и столь же широкий в плечах, с face à claques безработного актера, шел, оборотясь к нам и пятясь, прямо перед нашим автомобилем.

О, мне приходилось очень зорко присматривать за Лолитой, маленькой млеющей Лолитой! Благодаря, может быть, ежедневной любовной зарядке, она излучала, несмотря на очень детскую наружность, неизъяснимо-томное свечение, приводившее гаражистов, отельных рассыльных, туристов, хамов в роскошных машинах, терракотовых идиотов у синькой крашенных бассейнов в состояние припадочной похотливости, которая бы льстила моему самолюбию, если бы не обостряла так мою ревность; ибо маленькая Лолита отдавала себе полный отчет в этом своем жарком свечении, и я не раз ловил ее, coulant un regard по направлению того или другого любезника, какого-нибудь, например, молодого подливателя автомобильного масла, с мускулистой золотисто-коричневой обнаженной по локоть рукой в браслетке часов, и не успевал я отойти (чтобы купить этой же Лолите сладкую сосульку), как уже она и красавец механик самозабвенно обменивались прибаутками, словно пели любовный дуэт.

Когда, во время наших более длительных привалов, я оставался, бывало, в постели, отдыхая после особенно пламенной утренней деятельности, и по доброте душевной (насытившийся, снисходительный Гум!) разрешал ей выйти в сад полюбоваться на розы или даже перейти через улицу и посетить детскую библиотеку в обществе мотельной соседки, некрасивой маленькой Мэри, и восьмилетнего ее братишки, Лолита возвращалась с часовым опозданием: босоногая Мэри плелась далеко позади, а вместо братишки было двое верзил-старшеклассников, золотоволосых гнусов, состоявших из мускулов и гонореи. Читатель может легко представить себе, что я отвечал баловнице, когда она – довольно неуверенно, надобно признать – спрашивала меня, может ли она пойти с представленными мне Карлом и Фредом на роликовый каток.

Помню, как в другом месте, в первый раз, в пыльный, ветреный день, я действительно позволил ей покататься на роликах. Она имела жестокость заметить мне, что ей не будет никакого удовольствия, если я тоже пойду, так как в выбранный ею час ринг специально предназначается для молодежи. После долгого спора мы выработали компромисс: я остался сидеть в автомобиле, остановившись среди других (пустых) машин, поставленных носом к роликовому катку на вольном воздухе; я мог видеть, как под его парусиновым шатром около пятидесяти подростков, многие парами, бесконечно катились по кругу под автоматическую музыку, и ветер серебрил деревья. Моя Долли была в синих ковбойских штанах и белых сапожках, как большинство девочек на катке. Я считал обороты ровно гремящей толпы – и вдруг хватился ее. Когда она опять проехала, то была в сопровождении трех фертов, разговор которых я подслушал несколько минут тому назад: стоя вне ринга, они обсуждали катавшихся девочек – и измывались над прелестной, долголягой красоточкой, явившейся в красных трусиках вместо длинных штанов.

Автомобилиста при въезде в Аризону и Калифорнию спрашивают, не ввозит ли он фруктов или растительных продуктов, и на этих пунктах, бывало, инспектор так пристально всматривался в нас, что бедное мое сердце давало перебой. «А меду не везете?» интересовался он, и моя медовая дурочка покатывалась со смеху. До сих пор вибрирует у меня вдоль оптического нерва образ Лолиты, едущей верхом, – звено в цепи платного тура по вьючным тропам: она тряслась шагом, за дряхлой наездницей и перед красношеим хлыщем-ранчором, а позади него ехал я и глядел на его жирный торс в цветистой рубашке еще более злобно, чем глядит автомобилист на медленный грузовик, поднимающийся перед ним по горной дороге. А не то, в лыжном курорте, я видел ее, уплывавшую от меня, небесную, отрешенную, на эфирном подъемном стуле, все выше и выше, по направлению к сверкающей вершине, где дожидались ее смеющиеся, голые по пояс атлеты.

В каком бы городе мы ни останавливались, я первым делом осведомлялся, с присущей европейцу учтивостью, о местонахождении публичных бассейнов для плавания, музеев, местных школ, о числе детей в ближайшей школе и так далее; и в час отбытия школьного автобуса, улыбаясь и слегка подергиваясь (я обнаружил этот нервный свой тик оттого, что жестокая Лолита первая передразнила его), я останавливался в стратегическом пункте, с моей беглой гимназисткой, сидевшей рядом со мной в машине, и наблюдал за тем, как девочки выходят из школы, – картина всегда прелестная. Эти остановки стали вскоре надоедать моей нетерпеливой Лолите, и лишенная, как это случается с детьми, всякого сочувствия к маленьким чужим прихотям, она грубой бранью осыпала меня за требование, чтобы она меня ласкала, пока синеглазые брюнеточки в синих трусиках, рыженькие в зеленых курточках без рукавов, и мальчишеского вида дымчатые блондиночки в полинявших бумажных штанах проходили мимо в сиянии солнца.

Делая некоторую уступку и ее капризам, я широко поддерживал всюду и всегда совместное ее купание с другими девочками. Она обожала сверкающие бассейны и была очень ловкой ныряльщицей. Я же, в комфортабельном халате, садился в пеструю четырехчасовую тень после собственного скромного погружения в воду, и вот блаженствовал, с фиктивной книгой, или мешочком конфет, или с тем и с другим, или ни с чем, кроме тайно горящих желез, глядя, как она резвится, в резиновом чепчике, вся бисерная от влаги, ровно загорелая, радостная, как на каникульной рекламе, в своих тесных атласных плавках и сборчатом лифчике. Двенадцатилетняя зазноба! Как самодовольно дивился я тому, что она – моя, моя, моя, как нежно я пересматривал наш недавний полдневный сеанс под стоны диких голубей и планировал следующий, предвечерний, и я щурился в стрельчатых лучах и сравнивал мою Лолиту с другими нимфетками, которых скуповатый случай собирал вокруг нее для моего антологического услаждения и разбора; и нынче, положа руку на больное сердце, я, право, не скажу, чтобы кто-нибудь из них возбудил во мне более острое влечение, чем она, или если и возбудил, так только в двух-трех исключительных случаях, при особом свете, при особой смеси ароматов в воздухе – однажды (случай безнадежный) бледная испанская девочка, дочка аристократа с тяжелой челюстью, а другой раз – mais je divague.

Разумеется, мне приходилось быть всегда начеку, ибо я, проницательный ревнивец, отчетливо понимал всю опасность этих ослепительных игр. Стоило мне отвернуться – отойти, например, несколько шагов, чтобы посмотреть, кончили ли убирать нашу хижину – как уже, по возвращении, я заставал внезапную перемену: Лолиточка, les yeux perdus, окуная и полоща длиннопалые ножки в воде, сидела развалясь на каменном краю бассейна, меж тем как с каждой стороны от нее полулежал un brun adolescent, которого русая ее красота и ртуть в младенческих складочках живота несомненно – думал я, о Бодлер! – заставят se tordre в повторных снах в течение многих ночей…

Я попробовал научить ее играть в теннис, дабы иметь с нею больше общих забав; но хотя я в свое время отлично играл, учителем я оказался прескверным; поэтому, в Калифорнии, я настоял, чтобы она взяла некоторое число дорогих уроков у знаменитого бывшего чемпиона, долговязого, морщинистого старика с целым гаремом мячиковых мальчиков. Вне площадки он казался ужасной развалиной, но иногда во время урока, когда для продления обмена, он позволял себе удар, чистый, как кактусовый цветок, и со струнным звоном возвращал мяч ученице, эта божественная смесь нежной точности и державной мощи напоминала мне, что тридцать лет тому назад, в Канн, я видел, как именно он в пух разбил великого Гобера! До того, как она стала заниматься с ним, я думал, что она никогда не научится играть. На какой-нибудь отельной площадке я, бывало, тренировал мою бездарную девочку, – и передо мной возникали те далекие дни, когда при сильном горячем ветре, в вихре пыли, в тумане странной усталости, я давал мяч за мячом веселой, невинной, изящной Аннабелле (блеск браслетки, плиссированная юбочка, черная бархатка вокруг лба). Каждое мое слово, каждый настойчивый совет только усугубляли угрюмую злобу Лолиты. Странно сказать, нашим упражнениям она предпочитала – по крайней мере, до приезда в Калифорнию – бесформенный перешлеп (и бесконечные поиски мячей) с тоненькой, слабенькой, но удивительно хорошенькой – в стиле ange gauche – сверстницей. В качестве зрителя, всегда готового оказать помощь, я подходил к этой чужой девочке и вдыхал ее легкий мускусный запах, пока трогал ее голую руку и держал ее за кисть с выдающейся косточкой или перемещал туда-сюда напором ладони ее прохладную ногу, чтобы добиться лучшей постановки для удара слева. Тем временем Ло, нагнувшись вперед, с солнечно-русыми волосами, падающими через лицо, вбивала ракету, как трость калеки, в землю и испускала страшный крик отвращения, вызванного моим вмешательством. Я оставлял их в покое и, сидя в стороне, с шелковым шарфом вокруг шеи, продолжал на них смотреть и сравнивать их телодвижения. Было это в южной Аризоне, кажется, где зимние дни с ленцой, с теплым исподом. Неуклюжая Лолиточка промахивалась и ругалась или попадала примитивной подачей в сетку и в отчаянии поднимала к небу ракету, показывая влажный, блестящий молодой пух под мышкой, между тем как ее еще более нелепая и не менее прелестная партнерша прилежно кидалась на каждый мяч и все всегда мазала; но обе они развлекались необычайно и ясными, звенящими голосами, не переставая, вели точный счет в этой своей бессмысленной игре.

Помню, я как-то предложил достать им холодных напитков: поднялся по гравием посыпанной тропинке и вернулся, неся два высоких стакана ананасного сока, с газированной водой и янтарным льдом. Вдруг я почувствовал пустоту в груди и остановился: девочек не было на площадке. Я наклонился, чтобы поставить стаканы на скамью – и почему-то с какой-то ледяной ясностью увидел лицо только что убитой Шарлотты. Я огляделся, и мне показалось, что мелькнула фигура Лолиты в белых трусиках, удалявшаяся сквозь пятнистую тень по садовой дорожке в сопровождении высокого мужчины, который нес две ракеты. Я ринулся за ними, но когда я стал пробиваться с треском через кустарник, то увидел, в вариантном поле зрения (как если бы линия жизни то и дело раздваивалась), мою Лолиту в длинных штанах и ее подругу в трусиках, шагающих взад и вперед по плевелистой полянке и хлещущих ракетами по кустам в беспорядочных поисках последнего потерянного мяча.

Перебирать эти светлые мелочи побуждает меня главным образом желание доказать моим судьям, что я прямо из сил выбивался, чтобы доставить моей Лолите всевозможные удовольствия. Как восхитительно было видеть ее, ребенка, показывающей другому ребенку одно из немногих своих достижений, например, особый способ прыгать со скакалкой! Меньшая нимфетка, прозрачно-бледная красотка с незагорелыми лопатками, держа правой рукой кисть левой за спиной, смотрела во все глаза – как смотрело и павлиное солнце, лежавшее на гравии под цветущими деревьями, посреди моего многоочитого рая – смотрела, как моя веснущатая и вульгарная егоза подпрыгивала, повторяя движения стольких других играющих девочек, видом которых я так упивался на испещренных солнцем, обильно политых, свеже пахнувших тротуарах и парапетах древней Европы. Немного погодя, она возвращала скакалку своей маленькой испанской подруге и в свою очередь смотрела, наблюдая за повторением урока, иногда отводя волосы со лба, или складывая на груди руки и наступая носком одной ноги на подъем другой, или легко опустив руки на свои еще мальчишеские бедра, и я шел проверить, кончили ли наконец проклятые мотельные горничные убирать наш коттедж; убедившись в этом, я на прощание ласково кивал застенчивой, черноволосой девочке – пажу моей принцессы – и, отеческим жестом глубоко запустив пальцы под кудри Лолиточки, а затем нежно, но крепко обхватив ее за шею, вел мою артачившуюся детку в наш укромный домик для быстрого сопряжения перед обедом.

«Чья это кошка так расцарапала вас, бедного?» восклицала спелая, мясистая, красивая женщина – отталкивающего для меня типа, из тех, которым я всегда особенно нравился, – обращаясь ко мне за табль-д'отом в «большом доме» во время обеда, после которого должны были начаться обещанные Лолите танцы. Вот почему я старался держаться подальше от людей, между тем как Лолита, напротив, делала все возможное, чтобы вовлечь в свою орбиту наибольшее число потенциальных свидетелей.

Она, образно говоря, виляла хвостиком – и даже всем своим маленьким задом, как это делают сучки – когда, бывало, к нам подсыпался осклабившийся незнакомец и заводил бодрый разговор, исходя из сравнения географических данных на номерных знаках наших машин: «Далеко же вы заехали!» Любознательные родители, желая выкачать из Лолиты что-нибудь обо мне, предлагали ей пойти с их детьми в кино, но я всегда за нее отказывался. Мы с ней несколько раз едва не попались. Каскады клозетов преследовали меня, конечно, во всех наших караван-сараях; но я никогда не представлял себе, до чего тонки эти вафельные перегородки в мотелях «соединенного» типа, покуда, как-то вечером, после слишком громких с моей стороны стонов наслаждения, мужское покашливание за стеной заполнило паузу столь же отчетливо, как если бы я сам прочистил горло; а на другое утро, пока я пил утреннее кофе в молочном баре (Лолита всегда спала поздно и любила, чтобы я ей приносил кувшинчик горячего кофе в постель), мой давешний сосед, пожилой дурак в безрамных очках на длинном добродетельном носу и с профессиональносоюзным значком в петлице, изловчился преспокойно втянуть меня в беседу, в течение которой поинтересовался, не встает ли моя «супружница» столь же неохотно, как и его, когда не находится дома на ферме; и если бы не душило меня сознание чудовищной опасности, я бы извлек много удовольствия из странного, удивленного выражения, появившегося на его тонкогубом обветренном лице, когда я лаконично ответил, сползая с высокого табурета, что «я, слава Богу, вдов».

Как сладостно было приносить ей это кофе – и не давать его ей, покуда она не исполнит своей утренней обязанности! Каким я был вдумчивым другом, каким страстным отцом, каким внимательным педиатром, обслуживавшим все телесные нужды моей полубрюнеточки! Упрекаю природу только в одном – в том, что я не мог, как хотелось бы, вывернуть мою Лолиту наизнанку и приложить жадные губы к молодой маточке, неизвестному сердцу, перламутровой печени, морскому винограду легких, чете миловидных почек! В особенно тропические дни, в липкой духоте коттеджа, мне нравилось прохладное ощущение кожаного сиденья кресла под моей массивной наготой. Я держал ее у себя на коленях. Она сидела, как обыкновеннейший ребенок, ковыряя в носу, вся поглощенная легким чтением в приложении к газете, столь же равнодушная к проявлению моего блаженства, как если бы это был случайный предмет, на который она села – башмак, например, или кукла, или рукоятка ракеты – и который она не вынимала из-под себя просто по лени. Глазами она прослеживала приключения своих любимых персонажей на страничке юмора (среди них была хорошо нарисованная неряха-девчонка в белых носочках, скуластенькая и угловатая, которой я сам не прочь был бы насладиться). Любила изучать подробности на фотографиях фатальных автомобильных столкновений. Никогда не сомневалась в реальности места, времени и обстоятельств, будто бы относившихся к рекламным снимкам голоногих красавиц. И до странности увлекалась портретами провинциальных невест, некоторые из которых были в полном венчальном облачении, с букетами в руках и очками на носу.

На нее садилась муха и прогуливалась в окрестностях ее пупочка или принималась исследовать нежные, бледные венчики сосцов. Она пыталась поймать ее в кулак (Шарлоттин способ) и затем обращалась к отделу «Посмотрим, насколько вы сообразительны».

«Посмотрим, насколько вы сообразительны. Думаете ли вы, что было бы меньше преступлений против нравственности, если бы девочки придерживались некоторых правил. Не играли бы поблизости общественных уборных. Не принимали бы ни сластей от чужих, ни предложения „прокатиться“. Записывали бы номер автомобиля, подобравшего их…»

«…и фабричную марку сластей», подсказал я.

Она продолжала, отодвигая щеку от моей наступавшей щеки (и это был, заметь, еще легкий день, о мой читатель!)

«Если нет у тебя карандаша, но ты уже умеешь читать —»

«Мы», вставил я шутливо, «средневековые мореходы, положили в эту бутылку…»

«Если», повторила она, «у тебя нет карандаша, но если ты уже умеешь читать и писать – вот что он хочет сказать, понимаешь теперь, балда? – то попробуй нацарапать номер на земле при дороге…»

…«своими коготками, Лолита».

2 2 2

Просматривая следующие страницы, читатель должен считаться не только с общим маршрутом, намеченным выше, с его многочисленными побочными заездами, туристическими тупиками, вторичными кругами и прихотливыми отклонениями, но также с тем фактом, что, далеко не будучи беспечной partie de plaisir, наше путешествие представляло собой крутое, тугое, телеологическое изветвление, чья единственная raison d'être (эти французские клише показательны) сводилась к тому, чтобы держать мою спутницу в приличном расположении духа от поцелуя до поцелуя. In perusing the following pages, the reader must reckon not only with the general itinerary outlined above, with its many side trips, tourist dead ends, secondary circles, and whimsical diversions, but also with the fact that, far from being a carefree partie de plaisir, our journey was a steep, tight, teleological twist whose only raison d'être (these French clichés are telling) was to keep my companion in decent spirits from kiss to kiss.

Перелистываю мой потрепанный путеводитель и смутно вижу опять тот парк Магнолий в южном штате, обошедшийся мне в четыре доллара, который, судя по объявлению, следовало посетить по трем причинам: раз – потому что Джон Галсворти (посредственный, давно окаменевший писатель) провозгласил этот парк прекраснейшим в мире; два – потому что Бэдекер в 1900-ом году его отметил звездочкой; и три – потому что… о читатель, о мой читатель, угадай!.. I flip through my tattered guidebook and vaguely see again that Magnolia Park in a southern state that cost me four dollars, which, according to the ad, should have been visited for three reasons: one, because John Galsworthy (a mediocre, long-fossilized writer) proclaimed it the most beautiful park in the world; two, because Baedeker had starred it in 1900; and three, because ... oh reader, oh my reader, guess what!.... потому что дети (и не была ли моя Лолита, чорт подери, дитятей?) because children (and wasn't my Lolita a goddamn child?). «пройдут, полные благоговения, с сияющими от умиления глазами, через это предвкушение Рая, впивая красоту, могущую наложить отпечаток на всю их жизнь». "will pass, full of awe, with eyes shining with mortification, through this foretaste of Paradise, imbibing a beauty that may make an imprint on all their lives." «Не на мою», мрачно заметила Лолита и уселась на скамейку с воскресным приложением двух газет на своих хорошеньких коленках. "Not on mine," remarked Lolita grimly, and seated herself on the bench with the Sunday supplement of two newspapers on her pretty knees.

Мы вновь и вновь прошли через всю гамму американских придорожных ресторанов, от простецкого «Ешь!» с его оленьей головой (помню темный след длинной слезы у внутреннего угла стеклянного глаза), будто бы «юмористическими» цветными открытками с задницами, немецкого «курортного» типа, бумажками оплаченных счетов, посаженными на кол, леденцами в виде лилипутовых спасательных кругов, черными очками на продажу, рекламно-небесными видениями разных родов мороженого по стенам, половиной шоколадного торта под стеклом и несколькими отвратительно опытными мухами, извилисто и быстро ползущими по липкой сахарной сыпалке на мерзком прилавке; и до самого верхнего разряда, до дорогого кабарэ с притушенным светом, уморительно жалким столовым бельем, нелепыми официантами (бывшими каторжниками или подрабатывающими студентами), гнедой спиной киноактрисы, соболиными бровями ее хахаля, да оркестром, состоящим из стиляг с саксофонами.

Нами были осмотрены многие достопримечательности (слоновое слово! We took in many of the sights (elephant word! ): величайший в мире сталагмит, находящийся в знаменитой пещере, где три юго-восточных штата празднуют географическую встречу (плата за осмотр в зависимости от возраста: с мужчин – один доллар; с едва опушившихся девочек – шестьдесят центов); гранитный обелиск в память баталии под Блю-Ликс, с древними костями и индейскими горшками в музее по соседству (гривенник с Лолиточки – очень недорого); вполне современная изба, смело подделывающаяся под былую избу, где родился Линкольн; скала с металлической доской в память автора стихотворения «Деревья» (мы заехали тут в Тополевый Дол, Северная Каролина, куда ведет дорога, которую мой добрый, терпимый, обычно столь сдержанный гид гневно называет «весьма узкой и запущенной», под чем я, хоть и не будучи поклонником поэта Кильмера, готов подписаться). ): the world's greatest stalagmite, in the famous cave where the three southeastern states celebrate a geographical meeting (inspection fee according to age: one dollar for men; sixty cents for barely pubescent girls); a granite obelisk commemorating the battle of Blue Licks, with ancient bones and Indian pots in the museum next door (a hryvnia from Lolitochka is very inexpensive); a thoroughly modern hut boldly imitating the former hut where Lincoln was born; a rock with a metal plaque commemorating the author of the poem "Trees" (we stopped here in Poplar Bottom, North Carolina, where the road leads, which my kind, tolerant, usually so restrained guide angrily calls "very narrow and neglected", which I, though not a fan of the poet Kilmer, am ready to sign). С борта нанятой моторной лодки, которой управлял пожилой, но все еще отталкивающе красивый русский белогвардеец и даже, говорили, барон (у моей дурочки сразу вспотели ладошки), знавший в бытность свою в Калифорнии любезного Максимовича и его Валерию, нам было дано разглядеть недоступную Колонию Миллионеров на острове в некотором расстоянии от берега штата Георгии. From aboard a hired motorboat driven by an elderly but still repulsively handsome Russian White Guard and even, they said, a baron (my foolish girl's palms sweated at once), who had known the amiable Maximovich and his Valeria when he was in California, we were given a glimpse of the inaccessible Millionaires' Colony on an island some distance from the coast of Georgia. Далее, мы осмотрели: собрание европейских отельных открыток в миссиссипийском музее, посвященном коллекционерским причудам, где с горячим приливом гордости я выискал цветную фотографию отцовской «Мираны», ее полосатые маркизы, ее флаг, развевающийся над ретушированными пальмами. Next, we toured: a collection of European hotel postcards in a Mississippi museum devoted to collector's fads, where, with a hot rush of pride, I unearthed a color photograph of my father's Mirana, her striped awnings, her flag flying over retouched palm trees. «Ну и что?» рассеянно отозвалась Лолита, а сама искоса поглядывала на бронзово-загорелого хозяина дорогой машины, последовавшего за нами в этот «музей причуд». "So what?" said Lolita absent-mindedly, while she herself looked at the bronze and tanned owner of the expensive car, who followed us into this "museum of fads". Реликвии хлопковой эры. Relics of the Cotton Era. Лес в Арканзасе, и на ее смуглом плече розово-лиловое вздутье (работа комара или мухи), которое я сжал между длинными ногтями первых пальцев, чтобы выдавить из него чудный прозрачный яд, а потом долго высасывал, пока не насытился вдоволь ее пряной кровью. A forest in Arkansas, and on her swarthy shoulder a pink and purple bloat (the work of a mosquito or fly), which I squeezed between the long nails of my first fingers to squeeze out the wonderful clear poison, and then sucked it long afterward until I was satiated to my heart's content with her spicy blood. Улица Бурбона (в городе Новый Орлеан), где тротуары, по словам путеводителя, могут (интересная возможность) служить подмостком для негритят, которые нет-нет (интересный слог) да и спляшут чечотку за несколько пенни (вот весело! Bourbon Street (in the city of New Orleans), where the sidewalks, according to the guidebook, can (interesting possibility) serve as a scaffolding for negroes, who can (interesting syllable) and danced a tap dance for a few pennies (that's fun!). ), между тем как его многочисленные маленькие интимные ночные кабачки битком набиты посетителями (ишь, шалуны!). ), while his many intimate little nightclubs are packed with visitors (naughty boys!). Образцы пограничного фольклора. Samples of frontier folklore. Усадьбы времен до гражданской войны с железными балконами и ручной работы лестницами – теми лестницами, по которым в роскошном цветном кино актрисочка с солнцем обласканными плечами сбегает, подобрав обеими ручками – преграциозно – перёд юбки с воланами (а на верхней площадке преданная, непременно чернокожая, служанка качает головой). Pre-Civil War mansions with iron balconies and handmade staircases - the kind of staircases on which, in a gorgeous color movie, an actress with sun-bleached shoulders escapes with both hands - pregraciously - to the front of a flounced skirt (and on the top landing a devoted, invariably black, maid shakes her head). Меннингерский Институт, психиатрическая клиника (посещенная чисто из лихости). Menninger Institute, psychiatric clinic (visited purely out of dashing). Участок глинистой почвы в изумительном узоре эрозии, а вокруг цветы юкки, такие чистые, восковые, но отвратительно кишащие какой-то белой молью. A patch of clay soil in a marvelous pattern of erosion, and around it yucca flowers, so clean, waxy, but disgustingly teeming with some kind of white moth. Индепенденс, Миссури, где начинался в старину Орегонский Путь; и Абилин, Канзас, где происходят состязания ковбоев под эгидой какого-то «Дикого Билля». Independence, Missouri, where the Oregon Trail began in olden times; and Abilene, Kansas, where cowboy contests take place under the auspices of some "Wild Bill." Отдаленные горы. Близкие горы. Еще горы: синеватые красавицы, недосягаемые или вечно превращающиеся, одна за другой, в обитаемые холмы; горы восточных штатов – неудачницы, в рассуждении Альп, недоростки; западные колоссы, пронзающие сердце и небо: их серые в снеговых жилах, непреклонные вершины, внезапно появляющиеся при повороте шоссе; заросшие лесом громады, под темной черепицей аккуратно заходящих одна за другую елок, местами прерванной дымчато-бледным осинником; горные формации розовой и лиловой окраски; фараонические, фаллические, «чересчур допотопные» (по выражению блазированной Ло); сопки из черной лавы; апрельские горы с шерсткой по хребту, вроде как у слоненка; горы сентябрьские, сидящие сидьмя, с тяжелыми египетскими членами, сложенными под опаданиями изношенного желтого бархата; белесые выцветшие горы в зеленых круглых пятнах дубов; одна последняя ярко-рыжая гора с пышным синим ковром люцерны у подножия.

Еще и еще достопримечательности. More and more sights to see. Малое Айсберговое Озеро, где-то в Колорадо: сугробы вдоль асфальта, подушечки крохотных альпийских цветочков и снежный склон, по которому Ло, в красной кепке с козырьком, пыталась съехать и распищалась, и попала под обстрел каких-то мальчишек, запустивших в нее снежками, и отвечала той же серебряной монетой. Little Iceberg Lake, somewhere in Colorado: snowdrifts along the pavement, pads of tiny alpine flowers and a snowy slope on which Lo, in her red visor cap, tried to drive down and squealed and got shot at by some boys who threw snowballs at her, and answered with the same silver coin. Скелеты обгорелых осин, группы остроконечных синих соцветий. Skeletons of burned aspens, groups of pointed blue inflorescences. Разные аттракционы живописной дороги в горах, сотни живописных дорог в горах, тысячи Медвежьих Затонов, Шипучих Источников, Крашеных Каньонов. Various scenic mountain road rides, hundreds of scenic mountain roads, thousands of Bear Buttes, Sizzling Springs, Painted Canyons. Техас: засухой пораженная равнина. Texas: the drought-stricken plain. Зал Хрусталей в длиннейшей в мире пещере, вход для детей моложе двенадцати лет свободен (за Лолиту уже плати!). Hall of Crystals in the world's longest cave, admission for children under twelve is free (you already pay for Lolita!). Коллекция домодельных статуэток, оставленная городу местной скульпторшей: закрыто по понедельникам – ужаснейший понедельник, пыль, ветер, сушь. A collection of homemade figurines left to the city by a local sculptor: closed on Mondays - horrible Mondays, dusty, windy, dry. Парк Непорочного Зачатья, в городке на мексиканской границе, через которую я не смел переехать. Immaculate Conception Park, in a town on the Mexican border that I dared not cross. Там и в других садах, множество сумеречных существ вроде сереньких колибри, пытающих как бы хоботком венчики неясных цветов. There and in other gardens, a host of dusky creatures like gray hummingbirds, torturing the corollas of obscure flowers with their trunks as it were. Шекспир, вымерший город в Новой Мексике, где семьдесят лет тому назад бандит «Русский Билль» был повешен со всякими красочными подробностями. Shakespeare, an extinct town in New Mexico where seventy years ago the Russian Bill bandit was hanged with all sorts of colorful details. Рыборазводная станция. Fish Hatchery. Соты жилищ в отвесной скале. The honeycomb of dwellings in the sheer cliff face. Мумия девочки (индейской современницы флорентийской Беатрисочки). The mummy of a girl (an Indian contemporary of Florentine Beatrice). Адский Каньон – двадцатый по счету. Hell's Canyon is the twentieth in a row. Наше пятидесятое преддверие какого-то парадиза, по словам путеводителя, обложка которого к этому времени пропала. Our fiftieth foreshadowed some kind of paradise, according to the guidebook, the cover of which had by this time disappeared. Сиеста под елками. Клещ у меня в паху. There's a tick in my groin. Всегда те же трое стариков, в шляпах и подтяжках, прохлаждающихся летним вечерком на скамье у городского фонтана. Always the same three old men, in hats and suspenders, chilling on a summer evening on a bench by the town fountain. Туманно-голубая бездна за перилами на горном перевале и спины семьи, наслаждающейся видом (меж тем как Лолита – горячо, радостно, дико, напряженно, с надеждой, без всякой надежды – шептала: «Смотри, это Мак-Кристал с семьей, пожалуйста, я прошу тебя, поговорим с ними – поговорим с ними, читатель! The misty blue abyss beyond the railing on the mountain pass and the backs of the family enjoying the view (in between Lolita - eagerly, joyfully, wildly, tensely, hopefully, without hope - whispered: "Look, it's McChrystal and the family, please, I beg you, talk to them - talk to them, reader! – пожалуйста, я сделаю все, что ты хочешь, ах, пожалуйста…»). Индейские ритуальные танцы, чисто коммерческого сорта. Indian ritual dances, purely of the commercial variety. ART, не «искусство» по-английски, а «Американская Рефрижераторская Транзитная» фирма. ART, not "art" in English, but "American Refrigerated Transit" firm. Очевидная Аризона, индейские поселения, туземные иероглифы, след динозавра в песчаном ущелье – отпечатанный там тридцать миллионов лет тому назад, когда я был ребенком. Obvious Arizona, Indian settlements, native hieroglyphics, a dinosaur footprint in a sandy canyon - imprinted there thirty million years ago when I was a kid. Худощавый, саженного роста, бледный юнец с подвижным кадыком, пожирающий глазами Лолиту и ее оранжево-коричневый животик между лифчиком и трусиками (который я поцеловал пять минут спустя, мой бедный друг). A skinny, lanky, pale young man with a moving caddy, devouring Lolita and her orange-brown belly between bra and panties (which I kissed five minutes later, my poor friend) with his eyes. Зима в пустыне, весна в предгорье, цветущий миндаль. Winter in the desert, spring in the foothills, almond blossoms. Рино – скучнейший город в Неваде, с ночной жизнью «космополитной и хорошо развитой» (гид). Reno is the dullest city in Nevada, with a nightlife that is "cosmopolitan and well-developed" (guide). Винный завод в Калифорнии, с церковью, построенной в виде бочки. A winery in California, with a church built in the shape of a barrel. Долина Смерти. Death Valley. Замок Скотта. Scott's Castle. Сомнительные произведения искусства, собиравшиеся неким Роджерсом в течение многих лет. Questionable artwork collected by one Rogers over the years. Уродливые виллы красивых киноактрис. Ugly villas of beautiful movie actresses. След ноги английского писателя Р. Л. Стивенсона на потухшем вулкане. English writer R. L. Stevenson's footprint on an extinct volcano. Миссия Долорес: славное заглавие для романа. Mission Dolores: a glorious title for a novel. Фестоны, вырезанные в песчанике океанским прибоем. Festoons carved into the sandstone by ocean surf. Человек, бьющийся в бурном эпилептическом припадке на голой земле, в штатном парке Русской Теснины. A man thrashing around in a violent epileptic fit on the bare ground at Russian Hollow State Park. Синее, синее Кратерное Озеро. Blue, blue Crater Lake. Рыборазводная станция в штате Идаго и тамошняя каторжная тюрьма. A fish-breeding station in Idago State and a convict prison there. Угрюмый Еллостон Парк и его цветные горячие источники, малютки-гейзеры, булькающие радужные грязи (символы моей страсти). Sullen Yelloston Park and its colorful hot springs, tiny geysers, gurgling rainbow muds (symbols of my passion). Стадо антилоп в заповеднике. A herd of antelope in the reserve. Наша сотая пещера – со взрослых доллар, с Лолиты полтинник. Our hundredth cave is a dollar from adults, fifty from Lolita. Замок, построенный французским маркизом в Северной Дакоте. A castle built by a French marquis in North Dakota. Дворец Кукурузы в Южной Дакоте; и гигантские головы президентов, вырубленные в граните реющей вершины. Corn Palace in South Dakota; and giant presidents' heads carved into the granite of a roaring peak. Придорожные плакаты с рекламными стишками бритвенного крема: «Наши строки прочла бородатая Ната, и теперь она стала женою магната». Roadside posters advertising razor cream verses, "Our lines were read by bearded Nat, and now she has become a tycoon's wife." Зоологический парк в Индиане с большой компанией обезьян, обитающей на бетонной реконструкции флагманской каравеллы Христофора Колумба. Zoological Park in Indiana with a large company of monkeys inhabiting a concrete reconstruction of Christopher Columbus' flagship caravel. Миллиарды дохлых, рыбой пахнущих эфемерид на стекле каждого ресторанного окна вдоль песчаного, скучного озерного берега. Billions of dead, fish-smelling ephemerides on the glass of every restaurant window along the sandy, dull lakeshore. Жирные чайки на больших камнях – увиденные с парома «Сити оф Шебойган», чей бурый, мохнатый дым склонялся дугой над зеленой тенью, отбрасываемой им же на голубую поверхность озера. Fat gulls on the big rocks - seen from the City of Sheboygan ferry, whose brown, mossy smoke bowed in an arc over the green shadow it cast on the blue surface of the lake. Вонючий мотель с нагнетательной трубой вентилятора, проходившей под городской канализацией. A smelly motel with a fan blower pipe that ran under the city sewer. Дом Линкольна, в большей своей части фальсификация, с настольными книгами и мебелью соответствующего периода, набожно принимаемыми за его личное имущество рядовыми посетителями. Lincoln's house, for the most part a forgery, with table books and furniture of the period concerned piously mistaken for his personal property by ordinary visitors.

Между нами происходили скандалы, большие и маленькие. There were scandals between us, big and small. Самые крупные произошли в следующих местах: Ажурные Коттеджи, Виргиния; Парковый Проспект, Литль Рок, возле школы; Мильнеровский Перевал, на высоте 10.759 футов, в Колорадо; угол Седьмой Улицы и Центрального Проспекта, в городе Феникс; Третья Улица в Лос Ангелосе (из-за того, что билеты на посещение какой-то киносъемки оказались распроданными); мотель «Тополевая Тень», Юта, где шесть молодых деревец были ростом не выше Лолиты и где она, à propos de rien, спросила меня, сколько еще времени я собираюсь останавливаться с нею в душных домиках, занимаясь гадостями и никогда не живя как нормальные люди. The largest occurred at the following places: the Openwork Cottages, Virginia; Park Avenue, Little Rock, near the school; Milner Pass, at an elevation of 10.759 feet, in Colorado; the corner of Seventh Street and Central Avenue, in the city of Phoenix; Third Street, in Los Angelos (because tickets to see some movie production were sold out); the Poplar Shade Motel, Utah, where six young trees were no taller than Lolita and where she asked me, à propos de rien, how much longer I was going to stay with her in stuffy cabins, doing nasty things and never living like normal people. Северный Проспект в Бэрксе, Орегон, угол Западной Вашингтонской улицы, против гастрономического магазина; какой-то городишко в Солнечной Долине, Идаго, перед кирпичной гостиницей с приятно перемежающимися бледно-розовыми и румяными кирпичами и с тополем напротив, чья струистая тень играла по памятной доске местного Списка Падших. North Avenue in Burkes, Oregon, corner of West Washington Street, against a grocery store; some little town in Sun Valley, Idago, in front of a brick hotel with pleasantly interspersed pale pink and ruddy bricks and with a poplar tree across the street whose flowing shadow played across the memorial plaque of the local Fallen List. Полынная пустошь между Пайндэлем и Фарсоном. Wormwood heath between Pindel and Farson. Где-то в Небраске, Главная улица (близ Первого Национального Банка, основанного в 1889 году), с каким-то железнодорожным переездом в пролете улицы, а за ним – белыми органными трубами силоса. Somewhere in Nebraska, Main Street (near the First National Bank, founded in 1889), with some kind of railroad crossing in the span of the street, and behind it the white organ pipes of a silo. И Мак-Евенская улица, угол Уитонского проспекта, в мичиганском городе, носящем его, его имя. And McEwen Street, corner of Wheaton Avenue, in the Michigan town that bears his, his name.

Нам стал знаком странный человеческий придорожник, «Гитчгайкер», Homo pollex ученых, ждущий, чтобы его подобрала попутная машина, и его многие подвиды и разновидности: скромный солдатик, одетый с иголочки, спокойно стоящий, спокойно сознающий прогонную выгоду защитного цвета формы; школьник, желающий проехать два квартала; убийца, желающий проехать две тысячи миль; таинственный, нервный, пожилой господин, с новеньким чемоданом и подстриженными усиками; тройка оптимистических мексиканцев; студент, выставляющий напоказ следы каникульной черной работы столь же гордо, как имя знаменитого университета, вытканное спереди на его фуфайке; безнадежная дама в непоправимо испортившемся автомобиле; бескровные, чеканно очерченные лица, глянцевитые волосы и бегающие глаза молодых негодяев в крикливых одеждах, энергично, чуть ли не приапически выставляющих напряженный большой палец, чтобы соблазнить одинокую женщину или сумрачного коммивояжера, страдающего прихотливым извращением.

«Ах, подберем непременно!» часто умоляла Лолита, потирая друг о дружку, ей одной свойственным движением, голые коленки, когда какой-нибудь особенно отталкивающий экземпляр Homo pollex, мужчина моих лет и столь же широкий в плечах, с face à claques безработного актера, шел, оборотясь к нам и пятясь, прямо перед нашим автомобилем. "Oh, we'll pick it up for sure!" Lolita often begged, rubbing her bare knees against each other in her own peculiar way, when some particularly repulsive specimen of Homo pollex, a man of my age and equally broad in the shoulders, with the face à claques of an unemployed actor, walked, turning toward us and stooping, directly in front of our car.

О, мне приходилось очень зорко присматривать за Лолитой, маленькой млеющей Лолитой! Oh, I had to keep a very watchful eye on Lolita, little mleeting Lolita! Благодаря, может быть, ежедневной любовной зарядке, она излучала, несмотря на очень детскую наружность, неизъяснимо-томное свечение, приводившее гаражистов, отельных рассыльных, туристов, хамов в роскошных машинах, терракотовых идиотов у синькой крашенных бассейнов в состояние припадочной похотливости, которая бы льстила моему самолюбию, если бы не обостряла так мою ревность; ибо маленькая Лолита отдавала себе полный отчет в этом своем жарком свечении, и я не раз ловил ее, coulant un regard по направлению того или другого любезника, какого-нибудь, например, молодого подливателя автомобильного масла, с мускулистой золотисто-коричневой обнаженной по локоть рукой в браслетке часов, и не успевал я отойти (чтобы купить этой же Лолите сладкую сосульку), как уже она и красавец механик самозабвенно обменивались прибаутками, словно пели любовный дуэт. Thanks, perhaps, to her daily love-charge, she radiated, in spite of her very childish exterior, an inexplicably languid glow that drove garagists, hotel bellboys, tourists, boorish men in luxury cars, terra-cotta idiots at blue-painted swimming pools into a state of seizure-like lust, which would have flattered my ego if it had not so aggravated my jealousy; for little Lolita was fully aware of this hot glow of hers, and more than once I caught her coulanting un regard in the direction of one or other of her suitors, some young automobile oiler, for instance, with a muscular golden-brown arm naked to the elbow in a watch bracelet, and no sooner had I stepped back (to buy the same Lolita a sweet icicle) than she and the handsome mechanic were exchanging self-conscious banter, as if they were singing a love duet.

Когда, во время наших более длительных привалов, я оставался, бывало, в постели, отдыхая после особенно пламенной утренней деятельности, и по доброте душевной (насытившийся, снисходительный Гум!) When, during our longer refuges, I remained, at times, in bed, resting after a particularly fiery morning's activity, and in the goodness of my heart (sated, indulgent Gum!) разрешал ей выйти в сад полюбоваться на розы или даже перейти через улицу и посетить детскую библиотеку в обществе мотельной соседки, некрасивой маленькой Мэри, и восьмилетнего ее братишки, Лолита возвращалась с часовым опозданием: босоногая Мэри плелась далеко позади, а вместо братишки было двое верзил-старшеклассников, золотоволосых гнусов, состоявших из мускулов и гонореи. allowed her to go out into the garden to admire the roses, or even to cross the street and visit the children's library in the company of the motel neighbor, ugly little Mary, and her eight-year-old brother, Lolita would return an hour late: barefoot Mary was far behind, and instead of her brother there were two stalwart seniors, golden-haired gnus composed of muscle and gonorrhea. Читатель может легко представить себе, что я отвечал баловнице, когда она – довольно неуверенно, надобно признать – спрашивала меня, может ли она пойти с представленными мне Карлом и Фредом на роликовый каток. The reader can easily imagine what I replied to the pampered girl when she - rather tentatively, it must be admitted - asked me if she could go to the roller-skating rink with Carl and Fred, who had been introduced to me.

Помню, как в другом месте, в первый раз, в пыльный, ветреный день, я действительно позволил ей покататься на роликах. I remember the first time I actually let her rollerblade elsewhere, on a dusty, windy day. Она имела жестокость заметить мне, что ей не будет никакого удовольствия, если я тоже пойду, так как в выбранный ею час ринг специально предназначается для молодежи. She had the cruelty to remark to me that it would be no pleasure to her if I went too, as the ring was specially reserved for young people at her chosen hour. После долгого спора мы выработали компромисс: я остался сидеть в автомобиле, остановившись среди других (пустых) машин, поставленных носом к роликовому катку на вольном воздухе; я мог видеть, как под его парусиновым шатром около пятидесяти подростков, многие парами, бесконечно катились по кругу под автоматическую музыку, и ветер серебрил деревья. After a long argument, we worked out a compromise: I remained seated in the car, stopped among the other (empty) cars, placed with their noses to the roller skating rink in the free air; I could see that under its sailcloth tent some fifty teenagers, many in pairs, rolled endlessly in a circle to automatic music, and the wind silvered the trees. Моя Долли была в синих ковбойских штанах и белых сапожках, как большинство девочек на катке. My Dolly wore blue cowboy pants and white boots like most of the girls at the rink. Я считал обороты ровно гремящей толпы – и вдруг хватился ее. I counted the turns of the evenly rumbling crowd - and suddenly I grabbed her. Когда она опять проехала, то была в сопровождении трех фертов, разговор которых я подслушал несколько минут тому назад: стоя вне ринга, они обсуждали катавшихся девочек – и измывались над прелестной, долголягой красоточкой, явившейся в красных трусиках вместо длинных штанов. When she passed through again, she was accompanied by three ferts whose conversation I had overheard a few minutes before: standing outside the ring, they were discussing the girls who had been skating - and mocking the lovely, long-legged beauty who had shown up in red panties instead of long pants.

Автомобилиста при въезде в Аризону и Калифорнию спрашивают, не ввозит ли он фруктов или растительных продуктов, и на этих пунктах, бывало, инспектор так пристально всматривался в нас, что бедное мое сердце давало перебой. The motorist on entering Arizona and California is asked if he is bringing in fruit or vegetable products, and at these points, there have been times when the inspector has looked at us so intently that my poor heart gave a break. «А меду не везете?» интересовался он, и моя медовая дурочка покатывалась со смеху. "Aren't you bringing any honey?" he inquired, and my honey fool rolled with laughter. До сих пор вибрирует у меня вдоль оптического нерва образ Лолиты, едущей верхом, – звено в цепи платного тура по вьючным тропам: она тряслась шагом, за дряхлой наездницей и перед красношеим хлыщем-ранчором, а позади него ехал я и глядел на его жирный торс в цветистой рубашке еще более злобно, чем глядит автомобилист на медленный грузовик, поднимающийся перед ним по горной дороге. Still vibrating along my optic nerve is the image of Lolita on horseback, a link in the chain of a paid tour on pack trails: she was shaking in stride, behind a decrepit rider and in front of a red-necked rancher, while behind him I rode and looked at his fat torso in a flowery shirt even more viciously than a motorist looks at a slow truck going up a mountain road in front of him. А не то, в лыжном курорте, я видел ее, уплывавшую от меня, небесную, отрешенную, на эфирном подъемном стуле, все выше и выше, по направлению к сверкающей вершине, где дожидались ее смеющиеся, голые по пояс атлеты. Or else, at the ski resort, I saw her floating away from me, heavenly, detached, on an ethereal lift chair, higher and higher, toward the glittering summit where laughing, waist-deep naked athletes waited for her.

В каком бы городе мы ни останавливались, я первым делом осведомлялся, с присущей европейцу учтивостью, о местонахождении публичных бассейнов для плавания, музеев, местных школ, о числе детей в ближайшей школе и так далее; и в час отбытия школьного автобуса, улыбаясь и слегка подергиваясь (я обнаружил этот нервный свой тик оттого, что жестокая Лолита первая передразнила его), я останавливался в стратегическом пункте, с моей беглой гимназисткой, сидевшей рядом со мной в машине, и наблюдал за тем, как девочки выходят из школы, – картина всегда прелестная. In whichever town we stopped in, the first thing I did was inquire, with my usual European courtesy, about the whereabouts of public swimming pools, museums, local schools, the number of children in the nearest school, and so on; and at the hour of the departure of the school bus, smiling and twitching slightly (I discovered this nervous tic of mine because the cruel Lolita was the first to mock it), I would stop at a strategic point, with my runaway grammar school girl sitting beside me in the car, and watch the girls come out of school-a picture always lovely. Эти остановки стали вскоре надоедать моей нетерпеливой Лолите, и лишенная, как это случается с детьми, всякого сочувствия к маленьким чужим прихотям, она грубой бранью осыпала меня за требование, чтобы она меня ласкала, пока синеглазые брюнеточки в синих трусиках, рыженькие в зеленых курточках без рукавов, и мальчишеского вида дымчатые блондиночки в полинявших бумажных штанах проходили мимо в сиянии солнца. These stops soon grew tiresome to my impatient Lolita, and deprived, as it happens with children, of all sympathy for the little whims of others, she scolded me roughly for demanding that she fondle me while blue-eyed brunettes in blue panties, redheads in green sleeveless jackets, and boyish-looking smoky blondes in faded paper underpants passed by in the glow of the sun.

Делая некоторую уступку и ее капризам, я широко поддерживал всюду и всегда совместное ее купание с другими девочками. Making some concession to her whims as well, I broadly supported everywhere and always sharing her bathing with the other girls. Она обожала сверкающие бассейны и была очень ловкой ныряльщицей. She loved sparkling pools and was a very skillful diver. Я же, в комфортабельном халате, садился в пеструю четырехчасовую тень после собственного скромного погружения в воду, и вот блаженствовал, с фиктивной книгой, или мешочком конфет, или с тем и с другим, или ни с чем, кроме тайно горящих желез, глядя, как она резвится, в резиновом чепчике, вся бисерная от влаги, ровно загорелая, радостная, как на каникульной рекламе, в своих тесных атласных плавках и сборчатом лифчике. I, on the other hand, in my comfortable robe, sat down in the mottled four o'clock shade after my own humble immersion in the water, and here I blissed out, with a fictitious book, or a bag of candy, or both, or neither, except secretly burning glands, watching her frolic, in her rubber bonnet, all beaded with moisture, evenly tanned, joyous as on a vacation advertisement, in her tight satin swim trunks and gathered bra. Двенадцатилетняя зазноба! A 12-year-old sweetheart! Как самодовольно дивился я тому, что она – моя, моя, моя, как нежно я пересматривал наш недавний полдневный сеанс под стоны диких голубей и планировал следующий, предвечерний, и я щурился в стрельчатых лучах и сравнивал мою Лолиту с другими нимфетками, которых скуповатый случай собирал вокруг нее для моего антологического услаждения и разбора; и нынче, положа руку на больное сердце, я, право, не скажу, чтобы кто-нибудь из них возбудил во мне более острое влечение, чем она, или если и возбудил, так только в двух-трех исключительных случаях, при особом свете, при особой смеси ароматов в воздухе – однажды (случай безнадежный) бледная испанская девочка, дочка аристократа с тяжелой челюстью, а другой раз – mais je divague. How smugly I marveled at the fact that she was mine, mine, mine; how fondly I reviewed our recent afternoon session to the moans of wild pigeons and planned the next one, the one before evening; and I squinted in the lancet rays and compared my Lolita with the other nymphetes whom miserly chance had gathered around her for my anthological enjoyment and dissection; and nowadays, laying my hand on my aching heart, I cannot say that any of them has aroused in me a more acute attraction than she has, or if they have, it is only on two or three exceptional occasions, in a special light, in a special mixture of scents in the air - once (a hopeless case) a pale Spanish girl, the daughter of an aristocrat with a heavy jaw, and another time - mais je divague.

Разумеется, мне приходилось быть всегда начеку, ибо я, проницательный ревнивец, отчетливо понимал всю опасность этих ослепительных игр. Of course, I had to be always on my guard, for I, a shrewd jealous man, clearly understood the danger of these dazzling games. Стоило мне отвернуться – отойти, например, несколько шагов, чтобы посмотреть, кончили ли убирать нашу хижину – как уже, по возвращении, я заставал внезапную перемену: Лолиточка, les yeux perdus, окуная и полоща длиннопалые ножки в воде, сидела развалясь на каменном краю бассейна, меж тем как с каждой стороны от нее полулежал un brun adolescent, которого русая ее красота и ртуть в младенческих складочках живота несомненно – думал я, о Бодлер! As soon as I turned away, for example, to go a few steps away to see if they had finished cleaning our hut, when I returned, I found a sudden change: Lolitochka, les yeux perdus, dipping and rinsing her long-fingered legs in the water, sat sprawled on the stone edge of the pool, while on either side of her lay a brun adolescent, whose blond beauty and the mercury in the infantile folds of her belly were undoubtedly - I thought, oh Baudelaire! – заставят se tordre в повторных снах в течение многих ночей… - will make se tordre in recurring dreams for many nights.....

Я попробовал научить ее играть в теннис, дабы иметь с нею больше общих забав; но хотя я в свое время отлично играл, учителем я оказался прескверным; поэтому, в Калифорнии, я настоял, чтобы она взяла некоторое число дорогих уроков у знаменитого бывшего чемпиона, долговязого, морщинистого старика с целым гаремом мячиковых мальчиков. I tried to teach her to play tennis, in order to have more amusements in common with her; but though I was an excellent player in my day, I was a poor teacher; so, in California, I insisted that she take some expensive lessons from a famous former champion, a lanky, wrinkled old man with a harem of ball-boys. Вне площадки он казался ужасной развалиной, но иногда во время урока, когда для продления обмена, он позволял себе удар, чистый, как кактусовый цветок, и со струнным звоном возвращал мяч ученице, эта божественная смесь нежной точности и державной мощи напоминала мне, что тридцать лет тому назад, в Канн, я видел, как именно он в пух разбил великого Гобера! Off the court he seemed a horrible wreck, but sometimes during a lesson, when, to prolong the exchange, he would allow himself a kick, pure as a cactus flower, and with a stringed ringing return the ball to the pupil, this divine mixture of delicate precision and orbicular power reminded me that thirty years ago, at Cannes, I had seen it was he who had smashed the great Gober to pieces! До того, как она стала заниматься с ним, я думал, что она никогда не научится играть. Before she started practicing with him, I thought she would never learn to play. На какой-нибудь отельной площадке я, бывало, тренировал мою бездарную девочку, – и передо мной возникали те далекие дни, когда при сильном горячем ветре, в вихре пыли, в тумане странной усталости, я давал мяч за мячом веселой, невинной, изящной Аннабелле (блеск браслетки, плиссированная юбочка, черная бархатка вокруг лба). On some hotel court I used to coach my talentless girl, - and those distant days came before me, when in a strong hot wind, in a whirlwind of dust, in a mist of strange fatigue, I gave ball after ball to cheerful, innocent, graceful Annabella (the glitter of the bracelet, the pleated skirt, the black velvet around her forehead). Каждое мое слово, каждый настойчивый совет только усугубляли угрюмую злобу Лолиты. Every word I said, every persistent advice only aggravated Lolita's sullen anger. Странно сказать, нашим упражнениям она предпочитала – по крайней мере, до приезда в Калифорнию – бесформенный перешлеп (и бесконечные поиски мячей) с тоненькой, слабенькой, но удивительно хорошенькой – в стиле ange gauche – сверстницей. Strange to say, she preferred our exercise to - at least until she came to California - shapeless overshlepping (and endless searches for balls) with a thin, weak, but surprisingly pretty - ange gauche - peer. В качестве зрителя, всегда готового оказать помощь, я подходил к этой чужой девочке и вдыхал ее легкий мускусный запах, пока трогал ее голую руку и держал ее за кисть с выдающейся косточкой или перемещал туда-сюда напором ладони ее прохладную ногу, чтобы добиться лучшей постановки для удара слева. As a spectator, always ready to help, I would approach this foreign girl and inhale her light musky scent while I touched her bare arm and held her hand with a prominent bone or moved her cool leg back and forth with the pressure of my palm to get a better position for a left-handed kick. Тем временем Ло, нагнувшись вперед, с солнечно-русыми волосами, падающими через лицо, вбивала ракету, как трость калеки, в землю и испускала страшный крик отвращения, вызванного моим вмешательством. Meanwhile Lo, bent forward, with her sun-blond hair falling across her face, drove the rocket like a cripple's cane into the ground and emitted a terrible cry of disgust at my interference. Я оставлял их в покое и, сидя в стороне, с шелковым шарфом вокруг шеи, продолжал на них смотреть и сравнивать их телодвижения. I left them alone and, sitting back, with a silk scarf around my neck, kept looking at them and comparing their body movements. Было это в южной Аризоне, кажется, где зимние дни с ленцой, с теплым исподом. It was in southern Arizona, it seems, where winter days are lazy, with a warm sprinkle. Неуклюжая Лолиточка промахивалась и ругалась или попадала примитивной подачей в сетку и в отчаянии поднимала к небу ракету, показывая влажный, блестящий молодой пух под мышкой, между тем как ее еще более нелепая и не менее прелестная партнерша прилежно кидалась на каждый мяч и все всегда мазала; но обе они развлекались необычайно и ясными, звенящими голосами, не переставая, вели точный счет в этой своей бессмысленной игре. The clumsy Lolitochka would miss and swear, or hit a primitive serve into the net, and in despair raise a rocket to the sky, showing the wet, shiny young fluff under her arm, while her even more ridiculous and no less lovely partner dutifully threw herself at every ball and always dabbed; but they both amused themselves exceedingly, and in clear, ringing voices, never ceasing to keep an accurate score in this senseless game of theirs.

Помню, я как-то предложил достать им холодных напитков: поднялся по гравием посыпанной тропинке и вернулся, неся два высоких стакана ананасного сока, с газированной водой и янтарным льдом. I remember once offering to get them cold drinks: I went up the gravel path and came back carrying two tall glasses of pineapple juice, with sparkling water and amber ice. Вдруг я почувствовал пустоту в груди и остановился: девочек не было на площадке. Suddenly I felt an emptiness in my chest and stopped: the girls were not on the playground. Я наклонился, чтобы поставить стаканы на скамью – и почему-то с какой-то ледяной ясностью увидел лицо только что убитой Шарлотты. I leaned over to set the glasses on the bench - and somehow, with a kind of icy clarity, I saw the face of Charlotte, who had just been murdered. Я огляделся, и мне показалось, что мелькнула фигура Лолиты в белых трусиках, удалявшаяся сквозь пятнистую тень по садовой дорожке в сопровождении высокого мужчины, который нес две ракеты. I looked around and I thought I caught a glimpse of the figure of Lolita in white knickers moving away through the patchy shadows down the garden path, accompanied by a tall man carrying two rockets. Я ринулся за ними, но когда я стал пробиваться с треском через кустарник, то увидел, в вариантном поле зрения (как если бы линия жизни то и дело раздваивалась), мою Лолиту в длинных штанах и ее подругу в трусиках, шагающих взад и вперед по плевелистой полянке и хлещущих ракетами по кустам в беспорядочных поисках последнего потерянного мяча. I rushed after them, but as I began to make my way with a crash through the shrubbery, I saw, in a variant field of vision (as if my lifeline were bifurcating now and then), my Lolita in long underpants and her friend in panties pacing back and forth across the moldy clearing and whipping missiles through the bushes in a haphazard search for the last lost ball.

Перебирать эти светлые мелочи побуждает меня главным образом желание доказать моим судьям, что я прямо из сил выбивался, чтобы доставить моей Лолите всевозможные удовольствия. Going over these light trifles prompts me mainly to prove to my judges that I was straight out of my strength to give my Lolita all sorts of pleasures. Как восхитительно было видеть ее, ребенка, показывающей другому ребенку одно из немногих своих достижений, например, особый способ прыгать со скакалкой! How delightful it was to see her, a child, showing another child one of her few accomplishments, such as a special way of jumping rope! Меньшая нимфетка, прозрачно-бледная красотка с незагорелыми лопатками, держа правой рукой кисть левой за спиной, смотрела во все глаза – как смотрело и павлиное солнце, лежавшее на гравии под цветущими деревьями, посреди моего многоочитого рая – смотрела, как моя веснущатая и вульгарная егоза подпрыгивала, повторяя движения стольких других играющих девочек, видом которых я так упивался на испещренных солнцем, обильно политых, свеже пахнувших тротуарах и парапетах древней Европы. The smaller nymphet, a transparently pale beauty with untanned shoulder-blades, holding with her right hand the brush of her left behind her back, looked on with all her eyes-as did the peacock sun, lying on the gravel beneath the flowering trees, in the midst of my much-celebrated paradise- looked on, how my freckled and vulgar little brat bounced, repeating the movements of so many other playing girls, the sight of whom I reveled in on the sun-bleached, watered, fresh-smelling sidewalks and parapets of ancient Europe. Немного погодя, она возвращала скакалку своей маленькой испанской подруге и в свою очередь смотрела, наблюдая за повторением урока, иногда отводя волосы со лба, или складывая на груди руки и наступая носком одной ноги на подъем другой, или легко опустив руки на свои еще мальчишеские бедра, и я шел проверить, кончили ли наконец проклятые мотельные горничные убирать наш коттедж; убедившись в этом, я на прощание ласково кивал застенчивой, черноволосой девочке – пажу моей принцессы – и, отеческим жестом глубоко запустив пальцы под кудри Лолиточки, а затем нежно, но крепко обхватив ее за шею, вел мою артачившуюся детку в наш укромный домик для быстрого сопряжения перед обедом. After a little while, she would return the rope to her little Spanish friend, and in her turn she would watch, observing the repetition of the lesson, sometimes pulling her hair back from her forehead, or folding her arms across her chest and stepping with the toe of one foot on the instep of the other, or dropping her hands lightly on her still boyish thighs, and I would go to see if the damned motel maids had finally finished cleaning our cottage; When I was sure they had, I nodded farewell to the shy, black-haired girl - my princess's page - and, with a fatherly gesture, ran my fingers deeply under Lolitochka's curls, and then gently but firmly around her neck, led my struggling child to our secluded cottage for a quick pairing before dinner.

«Чья это кошка так расцарапала вас, бедного?» восклицала спелая, мясистая, красивая женщина – отталкивающего для меня типа, из тех, которым я всегда особенно нравился, – обращаясь ко мне за табль-д'отом в «большом доме» во время обеда, после которого должны были начаться обещанные Лолите танцы. "Whose cat has scratched you so much, poor fellow?" exclaimed a ripe, fleshy, beautiful woman--a repulsive type to me, of the type I have always been particularly fond of--turning to me over a tablle d'hôte in the "big house" at lunchtime, after which Lolita's promised dancing was to begin. Вот почему я старался держаться подальше от людей, между тем как Лолита, напротив, делала все возможное, чтобы вовлечь в свою орбиту наибольшее число потенциальных свидетелей. That's why I tried to stay away from people, while Lolita, on the other hand, did her best to draw the largest number of potential witnesses into her orbit.

Она, образно говоря, виляла хвостиком – и даже всем своим маленьким задом, как это делают сучки – когда, бывало, к нам подсыпался осклабившийся незнакомец и заводил бодрый разговор, исходя из сравнения географических данных на номерных знаках наших машин: «Далеко же вы заехали!» Любознательные родители, желая выкачать из Лолиты что-нибудь обо мне, предлагали ей пойти с их детьми в кино, но я всегда за нее отказывался. She would figuratively wag her tail - and even her whole little ass, like bitches do - when, on occasion, a grinning stranger would walk up to us and make a cheerful conversation based on a comparison of the geographical data on our license plates: "How far you've come!" Inquisitive parents, wanting to get something out of Lolita about me, offered to take her to the movies with their children, but I always declined for her. Мы с ней несколько раз едва не попались. She and I almost got caught a few times. Каскады клозетов преследовали меня, конечно, во всех наших караван-сараях; но я никогда не представлял себе, до чего тонки эти вафельные перегородки в мотелях «соединенного» типа, покуда, как-то вечером, после слишком громких с моей стороны стонов наслаждения, мужское покашливание за стеной заполнило паузу столь же отчетливо, как если бы я сам прочистил горло; а на другое утро, пока я пил утреннее кофе в молочном баре (Лолита всегда спала поздно и любила, чтобы я ей приносил кувшинчик горячего кофе в постель), мой давешний сосед, пожилой дурак в безрамных очках на длинном добродетельном носу и с профессиональносоюзным значком в петлице, изловчился преспокойно втянуть меня в беседу, в течение которой поинтересовался, не встает ли моя «супружница» столь же неохотно, как и его, когда не находится дома на ферме; и если бы не душило меня сознание чудовищной опасности, я бы извлек много удовольствия из странного, удивленного выражения, появившегося на его тонкогубом обветренном лице, когда я лаконично ответил, сползая с высокого табурета, что «я, слава Богу, вдов». The cascades of cloosets haunted me, of course, in all our caravanserais; but I never realized how thin those waffle partitions were in the "jointed" motels until, one evening, after moans of pleasure too loud on my part, a man's cough behind the wall filled the pause as distinctly as if I had cleared my own throat; and the next morning, while I was drinking my morning coffee at the milk bar (Lolita always slept late and liked me to bring her a pitcher of hot coffee in bed), my neighbor, an elderly fool with frameless glasses on his long virtuous nose and a professional-union badge in his buttonhole, contrived to draw me into a conversation, during which he inquired whether my "wife" was as reluctant to get up as his when she was not at home on the farm; and had I not been suffocated by the consciousness of monstrous danger, I would have derived much pleasure from the strange, surprised expression that appeared on his thin-bearded, weathered face when I laconically replied, sliding down from the high stool, that "I am, thank God, a widow."

Как сладостно было приносить ей это кофе – и не давать его ей, покуда она не исполнит своей утренней обязанности! How sweet it was to bring her that coffee-and not give it to her until she had fulfilled her morning duty! Каким я был вдумчивым другом, каким страстным отцом, каким внимательным педиатром, обслуживавшим все телесные нужды моей полубрюнеточки! What a thoughtful friend I was, what a passionate father, what an attentive pediatrician, attending to all the bodily needs of my half-brown baby girl! Упрекаю природу только в одном – в том, что я не мог, как хотелось бы, вывернуть мою Лолиту наизнанку и приложить жадные губы к молодой маточке, неизвестному сердцу, перламутровой печени, морскому винограду легких, чете миловидных почек! I reproach Nature for one thing only - that I could not, as I would have liked, turn my Lolita inside out, and put my greedy lips to the young uterus, the unknown heart, the mother-of-pearl liver, the sea-grapes of the lungs, the couple of pretty kidneys! В особенно тропические дни, в липкой духоте коттеджа, мне нравилось прохладное ощущение кожаного сиденья кресла под моей массивной наготой. On particularly tropical days, in the clammy stuffiness of the cottage, I loved the cool feel of the leather chair seat beneath my massive nakedness. Я держал ее у себя на коленях. I held her in my lap. Она сидела, как обыкновеннейший ребенок, ковыряя в носу, вся поглощенная легким чтением в приложении к газете, столь же равнодушная к проявлению моего блаженства, как если бы это был случайный предмет, на который она села – башмак, например, или кукла, или рукоятка ракеты – и который она не вынимала из-под себя просто по лени. She sat like a common child, picking her nose, all absorbed in light reading in the supplement to the newspaper, as indifferent to the display of my bliss as if it had been a random object on which she had sat-a shoe, for instance, or a doll, or the handle of a rocket-and which she had not removed from under her simply through laziness. Глазами она прослеживала приключения своих любимых персонажей на страничке юмора (среди них была хорошо нарисованная неряха-девчонка в белых носочках, скуластенькая и угловатая, которой я сам не прочь был бы насладиться). Through her eyes she traced the adventures of her favorite characters on the humor page (among them was a well-drawn slob of a girl in white socks, cheeky and angular, whom I myself wouldn't mind enjoying). Любила изучать подробности на фотографиях фатальных автомобильных столкновений. Loved studying the details in photos of fatal automobile collisions. Никогда не сомневалась в реальности места, времени и обстоятельств, будто бы относившихся к рекламным снимкам голоногих красавиц. I never doubted the reality of the place, time and circumstances, as if relating to publicity shots of bare-legged beauties. И до странности увлекалась портретами провинциальных невест, некоторые из которых были в полном венчальном облачении, с букетами в руках и очками на носу. And she was strangely fond of portraits of provincial brides, some of whom were in full wedding attire, with bouquets in their hands and glasses on their noses.

На нее садилась муха и прогуливалась в окрестностях ее пупочка или принималась исследовать нежные, бледные венчики сосцов. A fly would land on her and stroll around her navel or explore the delicate, pale corollas of her nipples. Она пыталась поймать ее в кулак (Шарлоттин способ) и затем обращалась к отделу «Посмотрим, насколько вы сообразительны». She would try to catch it in her fist (Charlottean way) and then turn to the "Let's see how smart you are" department.

«Посмотрим, насколько вы сообразительны. "Let's see how smart you are. Думаете ли вы, что было бы меньше преступлений против нравственности, если бы девочки придерживались некоторых правил. Do you think that there would be fewer moral crimes if girls followed some rules. Не играли бы поблизости общественных уборных. Wouldn't play near public restrooms. Не принимали бы ни сластей от чужих, ни предложения „прокатиться“. Wouldn't accept sweets from strangers, nor an offer of a "ride." Записывали бы номер автомобиля, подобравшего их…» They'd write down the license plate number of the car that picked them up..."

«…и фабричную марку сластей», подсказал я. "...And a factory brand of candy," I prompted.

Она продолжала, отодвигая щеку от моей наступавшей щеки (и это был, заметь, еще легкий день, о мой читатель!) She continued, moving her cheek away from my advancing cheek (and it was, mind you, still a light day, oh my reader!)

«Если нет у тебя карандаша, но ты уже умеешь читать —» "If you don't have a pencil, but you can read -"

«Мы», вставил я шутливо, «средневековые мореходы, положили в эту бутылку…» "We," I inserted jokingly, "medieval mariners, put in this bottle..."

«Если», повторила она, «у тебя нет карандаша, но если ты уже умеешь читать и писать – вот что он хочет сказать, понимаешь теперь, балда? "If," she repeated, "you don't have a pencil, but if you can read and write already-that's what he's trying to say, see now, dummy? – то попробуй нацарапать номер на земле при дороге…» - then try scratching a license plate number on the ground at the roadside..."

…«своими коготками, Лолита».