Нагиев - пенсии, стих в Кремле (English subs) (4)

И наверное выхода нет.

Это с точки зрения государственности я понимаю, что, ну, вот просто нет выхода.

С точки зрения человеческой, если бы у моей бабушки был пенсионный возраст…

Сколько там, 63? Поправьте меня, или 60?

— Уже 60, да. — Уже 60, да.

Если бы вот 60 был, я бы не ел бы бабушкины пирожки,

я бы не ходил с ней за ручку за малинкой,

когда она в Сестрорецке стояла, собирала вот эту малинку и мне маленькому давала.

Я бы это пропустил. Дед, если бы он до 67 работал,

он бы не научил меня кататься на велосипеде.

Вот эти вещи мы бы… Я бы промахнул в своей жизни.

С величайшим для себя сожалением, поэтому,

с точки зрения человека,

мне просто…

ужасно неприятно констатировать, что теперь это будет…

это будет так.

Опять-таки, говоря о государственности.

Ведь за границей человек работает,

достойно живет благодаря очень приличной зарплате

и потом очень достойно выходит на пенсию,

и имеет возможность, да, об этом уже говорено-переговорено,

и жить, и путешествовать, и разводить гортензии, да, в собственном садике.

Еще одно слово вам в копилку.

— Не, гортензии норм. Биология.

— У нас, когда ты тянешь эту лямку всю жизнь проклятую,

а потом выходишь, и твоя зарплата 13 тысяч…

Хотя некоторые в последнем обращении сказали 14.

Похоже, что все-таки 13 с чем-то.

13 тысяч.

Это в долларах, меня поправьте, это…

— Меньше двухсот.

— Чуть больше двухсот. Это немного стыдные суммы, которые даже неприлично произносить просто.

Поэтому принятие этого… возрастного…

возрастных рамок…

Здесь это…

Такая тяжелая история, тяжелая.

(Музыкальная заставка)

— В «Окнах» была сцена, где… Там всем более-менее раздавали пиздюлей…

— В одной из них дали вам. — Угу.

— Кто это придумал и приходилось ли вас на это уговаривать? — Комиссаров. Вот это вот…

— Депутат Госдумы! — Алкоголизм на детские фантазии лег…

И все здесь срослось, он родил эти «Окна».

Ну, собственно, с «Окон» все и началось.

Все эти драки.

И когда закрыли «Окна»…

Я набрал кредитов тогда.

Очень хотелось в Москве жить.

Ну впереди же еще год, поэтому я так подрассчитал примерно, сколько я получу за год.

Взял там какие-то долги.

И программу закрыли. Вот это был шок.

Но к вечеру мне сразу позвонили с Первого канала, сказали: «Добрый день.

Вас вызывает…

Если у вас есть возможность, вы могли бы приехать к Константину Львовичу Эрнсту?»

Я говорю: (заикаясь) «Сейчас я посмотрю, когда я могу».

Мне сказали: «Вы можете сегодня в 16:00».

Я приехал.

То есть, еще практически я не знал и никто не знал о закрытии окон.

Он это узнал, и через час мне позвонили.

Вот я вошел к нему, и он мне сказал,

мы никогда не встречались:

«Вы очень талантливый человек. Вы очень талантливый человек.

И вы последние три года хорошо поработали и создали устойчивый образ гоблина».

— Гоблина? — Да. «Добро пожаловать на борт».

Вот, и меня взяли на Первый канал.

— В той серии, когда по вам прикладывались, это же постанова была?

— Это была постанова, конечно, и репетировали.

И под кроватью была спрятана ампула с кровью.

И когда мне замочили в грудь, и я на эту кровать упал — ампула закатилась.

И меня уже вытаскивают, как репетировали, каскадеры.

А я ее найти все не могу.

И вот в последний момент, когда меня тащат, я ее нахожу, и —

успеваю пихнуть в рот.

И кровь.

— Если вы наткнетесь на это сейчас, вы скорее хохочете?.. — Это сейчас идет, это сейчас идет.

Я стараюсь… Мне неловко это смотреть, но это идет, конечно.

— «Окна»-то идут. — Как страшно включить.

— «Канал 2» написано. Я не… Но я натыкался.

Я — нет. Я и тогда это не смотрел.

(Музыкальная заставка)

— В 2014 году завершался «Голос». — Да.

— И было две сцены.

Во-первых, я видел, как вы говорите: «Я с вами прощаюсь».

— «Я с вами прощаюсь». — Да, да.

— «Прощаюсь». — Да.

— И я в общем зафиксировал, что это значит, что «в следующем меня не будет году».

И в этот же момент Константин Эрнст, который говорил, то что:

— «Жюри заканчивает, у вас дембель». — Я аж прослезился.

— «Жилин и Нагиев — ваша служба продолжается». — Да.

— Че-то я не понял, как одно с другим сочетается?

— Что тогда значило ваше «прощаюсь»? — Я попрощался…

Я не помню… Франшиза была куплена, по-моему, на один или два раза.

Я не помню, какой это был по счету, первый или второй.

И я попрощался так, как я себе это представлял, как я себе это написал.

Я поблагодарил каждого за вот это время, которое мы провели вместе.

Мое отношение ко многим членам жюри изменилось,

где-то в лучшую сторону,

где-то выровнялось,

где-то вопросы возникли.

Но я попрощался в конце совершенно искренне, я даже прослезился.

И тут на сцену выполз Константин Львович и сказал, что:

«Ты-то куда? У тебя особый наряд на все 15 суток, поэтому ты — назад в ряд».

— А то есть вы серьезно рассчитывали, что можете не продолжить?

— Я работаю, я служу на Первом канале.

Там рассчитывать на то, что ты продолжишь завтра, бессмысленно абсолютно,

поэтому я просто делаю с одинаковым усердием —

это не значит, что… далеко не всегда одинаковый выхлоп.

Что в первом сезоне, что в девятом буду делать.

Дальше уже как они там решат.

Я могу сказать, что с годами то, что я приобрел для себя —

я не боюсь, что меня турнут.

У меня ушло это состояние страха.

Десять лет назад, пятнадцать лет назад я держался и переживал,

сейчас я, в общем, спокоен.

Не потому что у меня где-то что-то накоплено.

Я просто стараюсь быть спокойным.

В конце концов, я думаю, если что, создать YouTube-канал и брать интервью…

у популярных хороших людей, рэперов…

ну и вообще, у говна какого-нибудь, да.

— А когда этот страх ушел? Что-то произошло?

— Был поворот тумблера? — Нет, я думаю…

Я думаю, это тот щелчок, о котором когда-то мне говорила Татьяна Григорьевна Васильева,

когда мы снимались в «Прапорщике Задове».

Мне посчастливилось, в последний год я снимался с ней,

с Любой Полищук и с Люсей Гурченко,

так мне было позволено ее называть.

И вот в этих беседах в редкие наши обеды

поедания кинокорма из этих корыт

мы разговаривали, и Таня сказала о том, что

после сорока пяти щелчок происходит,

и мозг начинает в геометрической прогрессии набираться ума.

«До этого, — говорит, — не верь — это все фигня.

До этого это никакой не возраст для мудрости.

Вот дальше пошел».

Может быть, этот щелчок произошел.

Я актер. Я могу уйти в театр, я могу делать антрепризы.

Я могу ничего не делать.

— Вы вели прямой эфир «Голоса» через несколько часов, минут после того, как узнали о том, что умерла мама. — Да.

— Как это возможно? — Это ужасно.

Я приземлился, я прилетел на «Голос», съемки в два часа дня.

Прогон в два часа дня.

Дальше перерыв часовой, и мы выходим на прямой эфир.

Вот в два часа я должен войти на прогон.

Я приземлился, мне брат позвонил: «Дим, все, мама умерла».

Вот, и я выхожу на прогон.

Вот в этом состоянии.

Потом, как вы понимаете, час перерыв — это еще хуже, когда ты один сидишь в вагоне.

И варишь…

гоняешь…

мысли.

И выходишь потом на прямой эфир.

Тяжелая история.

Это к разговору о нашей с вами профессии, что, да?

Зрителю все равно, да и ни к чему знать, че у тебя там.

Ты должен это сделать.

Когда-то я, когда-то я…

очень противоречиво относился к информации — как и все, как и все обыватели —

противоречиво относился к информации о том, что Шварцнеггер не полетел на похороны папы.

«Да как ты мог?», «Это же папа».

Вот я был близок к этому, близок к этому.

В общем-то.

— Расскажите об одной штуке — можно не об одной, а можно об одной — которой вас научила мама.

— Мама? Мама вообще мудрый человек.

Если с папой мы сейчас, в общем, в теплых отношениях…

После смерти мамы мы, естественно, стали с братом папе названивать каждый день: «Ну, как ты?»

Он сказал: «Вы че, теперь мне что ли надоедать будете все время?»

То с мамой, конечно, были вот эти вот задушевные… Она вообще очень умный человек.

Я помню историю, когда мы с мамой шли — я ее встретил у метро,

я уже был взрослый, мне было лет семнадцать —

и мы шли от метро, она преподавала в Академии связи.

Мы шли, разговаривали, и она спросила: «Как у тебя с Олей?»

Я говорю: «Ой, замечательно, мам.

Столько всего нового, необычного.

Я вообще такое удовольствие получаю».

Она остановилась и сказала: «Димочка.

Ты должен

жить так, чтобы сначала хорошо было ей.

А потом, если останется время, чтобы хорошо было тебе».

И вот я это запомнил навсегда.

До сих пор я пытаюсь…

Естественно, иногда возраст накладывает свой отпечаток.

Так иногда хочется зевнуть, пукнуть и заснуть, но нет,

вспоминаю слова мамы.

Я пытаюсь из оставшихся сил делать хорошо ей.

(Музыкальная заставка)

— Вы были на «Прожарке», первой, после которой не запустилось это шоу. — Да.

— Во-первых… — Сняли тут же. Первое было со Шнуровым.

— Показали просто второе? — Ну, да-да.

— Как вам?

— Мне понравилось. — Вы мучились или кайфовали? Я не понял по вашему выражению лица.

— Вот раз вы не поняли, значит, это где-то близко так и было, я не мог понять.

Потом я бы, наверное, вошел в колею, если бы это было несколько раз,

но мне предложили ее вести дальше.

Там что-то с ведущим не срослось.

Меня вызвали, сказали, что «будешь вести».

А потом Константин Львович решил лавочку прикрыть в принципе.

— Я так понимаю, что количество возмущенных смутило? — Не-не-не.

Количество шуток, которые в «Прожарке» могут быть на Первом канале — оно ограничено.

Они не могут быть очень жесткие, а они должны быть,

и я настаивал, чтобы они были жесткие.

И когда мне прислали шутки обо мне, я не вычеркнул ничего.

Я считаю, что если ты соглашаешься на этот режим, то надо мочить прямо.

— А, их заранее присылали?

— Прислали «А вот как тебе? Не слишком ли?»

Не все, но вот некоторые.

С Ларисой Гузеевой потому что, ну, они такие, тонкие.

— Да. Вот после той самой прожарки у меня возник вопрос:

а вы с Гузеевой были парой когда-то?

— Ну, она-то была мегазвездой, супер просто звездой.

Это был вот взлет после «Романа» этого, как его?

— «Жестокого»? — «Жестокий романс».

А я был студентом, совсем студентом.

Чуть ли не второкурсником.

И вдруг институт… Мы сидели, как всегда, на ступеньках перед нашей аудиторией.

Что-то там курили, ели какие-то сухарики.

И вдруг загудел институт: «Гузеева! Гузеева!»

И вот она пришла.

Она училась несколькими курсами ранее у моего же педагога.

И вот она поднималась, какой-то небесной совершенно красоты, небесной.

С каким-то модным американским режиссером русского происхождения.

И мы: «Здравствуйте!»

И она: «Да, вот здесь я училась».

Лариса, она всегда, она большой позер по жизни:

«Да, я здесь училась, моя альма-матер».

И вот я вечером иду домой по Невскому проспекту к Маяковской.

И она идет. И Невский так и останавливается немножко.

И она… И я иду… И она идет…

И я, проходя, говорю: «Добрый вечер».

И она такая: «О-о, петровец».

Мы учились у Владимировича.

«Петровец! Пошли с нами!»

Это вызвало очень неприятные ощущения у этого режиссера, видимо, ее любовника.

Я говорю: «А куда?»

Она: «В Дом журналистов».

Попасть в Дом журналистов — это еще круче, чем попасть в Дом актера.

Там ресторан, понимаешь.

И вот я плетусь.

И дернул меня черт напиться там.

Вот, а Лариса в принципе это любила, и она:

«Димочка, смотри, я колготки зацепила».

Я говорю: «Так давай их, блядь, снимем». Посреди ресторана.

И потом что-то понеслась, меня выкинули оттуда.

И как-то пошло-поехало.

— Ну вы были парой в итоге? — Ну, это… Всплеск.

(Музыкальная заставка)

— Последняя тема. — Какой у вас уродливый телефон.

— Почему красный? Что там написано? — Там написано «Punk under my skin».

— Господи, вы же взрослый дядька, Юрий Александрович. — Лучшие цитаты ВКонтакте.

— Как переводится?

— Серьезно, надо перевести?

«Панк под моей кожей».

— «Панк?..» — «…под моей кожей».

Это, кстати, мерч питерского бара, вашего родного города, улица Рубинштейна.

— Если почитать то, что вы говорите про происходящее вокруг, в нашей с вами родной стране… — Где почитать?

— В ваших интервью. — А, в моих интервью?

— …то складывается впечатление, что вы далеко не всем довольны.

— И наверное, это впечатление,

как я ни пытался его скрывать и вуалировать, наверное, оно небезосновательное.

Вы знаете, я патриот по своей природе.

Я благодарен… И люблю то место,

в котором я нахожусь.

Я родился здесь.

Мои все предки откуда-то оттуда, из Ирана.

Из Германии бабка.

Но мы вот здесь родились, и я за это очень благодарен, и очень люблю свою родину.