Нагиев - пенсии, стих в Кремле (English subs) (3)

Он ненормальный, он заряженный человек.

Я очень жалею, что он закончил снимать.

Был хороший сценарий. Он после этого что-то там нашмалял.

И кризис начался. Там кого-то из его спонсоров убили или посадили.

И лавочка прикрылась. А так мне кажется, что он мог бы снимать хорошее кино.

— А вы помните свой монолог, когда вы с танкистом общаетесь? — Нет, нет.

— Ну там, в общем… — Я помню другие моменты.

Поскольку было очень холодно, мы снимались в колготках.

В женских. Очень холодно было, поэтому вот под всем камуфляжем были колготки.

И тут же я прыгнул в машину и ехал на корпоратив.

И мой директор, тогда у меня был Андрей, такой крупный парень.

И вот мы едем, несемся, и он тоже в колготках, потому что он целый день тоже там. И он говорит:

«Если мы сейчас попадем в аварию, и с нас… И нас в морге начнут переодевать…

Мы оба с тобой в колготках и в боди каком-то утепляющем».

Вот это я помню. Что касается работы…

Вы знаете, есть артисты, которые несут через всю жизнь свою любовь к своим ролям

и могут в любое время дня и ночи процитировать их.

Я к этим людям не отношусь.

Мне кажется, что ничего нет интересней самой жизни, поэтому я стараюсь забывать то, что я делаю на площадке, не тащить это с собой.

— Тем не менее, вдруг вы вспомните свои ощущения от этого. — Да.

— Я напомню сам… Там очень эмоциональный монолог.

Ну это монолог, потому что вам не отвечал танкист. Когда вы предлагаете ему перейти на его сторону,

и вы говорите, что «я здесь воюю за небо, за каждую травинку» и все остальное, «а за что ты воюешь?»

Вы когда это читали и произосили, у вас какое вообще отношение к Чеченской войне после этого возникало?

— Мы, я боюсь, с вами завязнем сейчас в этой беседе.

Я вам просто попробую сказать, что на сегодняшний день…

На сегодняшний день, наверное, во мне…

Расцвело то, о чем я думал и мечтал всю жизнь:

мне отвратительно все, что связано с агрессией, вот просто все.

Вот, видимо, примерно такое отношение было у меня и тогда.

Я потом сделал спектакль,

который назывался «Территория».

Достаточно банальная история, которую я… мы сами написали, не я.

Сцепленные одной цепью, бегут из плена чеченец,

командир полевой, и русский парень.

Вот они бегут.

И от ненависти, от просто…

просто, в прямом смысле слова, от желания перегрызть друг другу горло…

Мы это все делали, мы тренировались долго.

И в те минуты, когда мы играли этот спектакль,

зал стоя аплодировал… Молча стояли, бывало…

То есть это на разрыв был спектакль.

Вот от этой ненависти, звериной абсолютно — мы попытались ее передать —

до конца, до любви, когда один другого тащит на себе, уже практически мертвого.

Уже без цепи.

И мы его закрыли, потому что…

Разные были ситуации.

Вдруг в зале начинали драться люди. Да.

— Разных национальностей? — Да. Да мы хорошо его играли, вот прямо хорошо играли.

И на него был вал.

Но мы отыграли полтора года и свернули его.

И по внутренним, тоже, ощущениям — тяжело.

Я не хочу больше сталкиваться с агрессией, с грязью, ну, просто не хочу.

— Актерам, которые играли бандитов, например, в «Брате»

сами братки потом подгоняли за хорошую игру, там, золотые часы, тачку или что-то еще.

— Ну, респект выражали. — А знаешь, все прошел я.

— У вас тоже такое было? — Конечно.

— От кого и за какие роли?

— Не за роли…

Ну, в результате, наверное, за роли, но это вот за отношение.

«Димуля, че ты там носищь?»

Ну, у меня дешевые часы. Я не носил вообще часы никогда.

Так, что было, собственно, что…

…на курорте понравилось: «Ух ты! Смотри-ка, с сердечком!»

Вот. «Че ты там носишь?»

Я говорю: «Да вот, сам…»

На следующий день:

«На. Носи нормальные».

Я говорю (звук удивления). Cartier Pasha.

Тысяч, наверное, сорок долларов, пятьдесят.

Я говорю: «Что вы, что вы, Роман. Не надо».

«Блядь, от чистого сердца, ты чего?»

Я говорю: «Не-не, лучше пристрелите».

(звук перезарядки) «На, сам».

«Спасибо». Берешь.

— И носили? — Они лежат где-то, да, я не ношу часы.

Тем более дорогие.

С машиной та же история, когда у меня угнали машину.

Вот…

«Димуля, приедь, да?» Это уже другой.

Я приезжаю.

«Это суки, это не наши, Дим, это залетные какие-то».

Вот. «Мы найдем, найдем. Засекай время».

И не нашли.

Вот. Я говорю: «Не нашли».

«Да. На деньжат. Купи нормальную машину».

Я говорю: «Не-не, не надо».

«Правда, от чистого сердца».

Я говорю: «Нет, лучше застрелите».

(Звук перезарядки) «На, сам».

— Вот такие вот вещи. — Слушайте, а это не как в… Вы должны же что-то взамен на это?

— Это же как Марлон Брандо в «Крестном отце», что, «мы окажем тебе услугу»… — Да, да.

— Но там, помните, да, что «ты мне ни разу не предложил свою дружбу».

Я как бы предлагал дружбу, открытое отношение,

я с удовольствием приезжал на какие-то праздники, даже вел их.

Я искренне достаточно этих людей считал своими товарищами, старшими товарищами.

— И вас ничего не смущало в их биографии?

— Меня смущал их образ жизни, в отношении ко мне меня не смущало ничего абсолютно.

Эти люди, если они ненавидят, а я проходил и это тоже.

И нашим уважаемым зрителям, может быть, не стоит знать этого даже.

Я проходил и это, когда мне говорили: «Я тебе, сука, почки щас вырву».

До уважительного очень отношения, тепла.

— Какая-то реакция от людей из Чечни за роль в «Чистилище» вам прилетала? Позитивная, негативная? — Я, вы знаете, я…

Нет, негативной точно нет. Я, вы знаете, как бы…

Тест на возраст, хулу и похвалу приемлю равнодушно.

Я не зависаю абсолютно над этими вещами.

Поэтому, чтобы это было…

«Хула», запишите себе еще одно слово.

— «Зависаю». — Угу, и «зависаю», да, спасибо. (Смеется)

Точно, никогда не обращал внимания, «зависаю».

— «Мне отвратительна любая агрессия», сказали вы. — Да, да.

Мультик про ракеты, способные долететь до Флориды, вам тоже отвратителен?

— Я его не смотрел. Да, думаю да.

Так, что-то вспоминаю. Да.

Я этого не понимаю. Как и надписи «На Берлин», как и надписи «Можем повторить».

Что это? Что это вообще?

Кто ты такой, кусок говна, что ты хочешь это повторить?

Я-то помню еще, как я с дедушкой ходил на праздники, на День Победы.

Когда они тихонечко выпивали, старики. Вот.

С одной лишь фразой: «Ну, чтоб не было войны». Выпивали.

И вдруг ты едешь, сука, с надписью «На Берлин».

«1941-1945. Можем повторить»

Ты чего, парень?

(Музыкальная заставка)

— Чем манит кино? Объясните мне как человеку, у которого нет… — Сказкой, сказкой.

Я смотрю: «Батюшки!»

По поводу, вот Калоев. Я смотрю на себя на экране — это персонаж.

Тут же я, в этом же гриме, даю интервью — это Нагиев.

Тут же, та же борода, все то же — Нагиев.

Там смотрю — персонаж. И прямо «ой!»

Это же мистика, это прямо сказка какая-то.

— То есть тем, что это «фабрика грез»? Что вы ее создаете? — Мир иллюзий.

Мир искусства, в принципе — мир иллюзий.

Поэтому мне это очень нравится.

И я поддерживаю эту иллюзорность в общении.

Я стараюсь не разрывать границу между собой и зрителем.

Не потому что я высокомерный, а потому что я помогаю зрителю сохранять вот это ощущение иллюзии,

восприятие себя как актера, как персонажа с экрана.

(Музыкальная заставка)

— «Голос» — лучшее шоу, которое вам приходилось вести?

— Боюсь показаться слишком умным,

вот, хотя вряд ли получится.

Я… мне все равно,

какое шоу, из тех, которые я вел…

Я везде одинаково работал, одинаково выкладывался.

Я думаю, что «Голос» — самое праздничное, самое яркое, самое неожиданное —

то, наверное, чего не хватает, в результате.

Мне нравится антураж, мне нравится тот вкус,

с которым все сделано: декорации, свет, праздничность.

Мне очень нравится, что наши западные коллеги не дают нам отклоняться.

Это тоже очень важно, потому что на первых порах мы-то не понимали, куда мыло тереть.

И помните, были «Две звезды»?

Я единственный, по-моему, кто три года вел эти «Две звезды».

С чего, собственно, пошел и этот камбек, о котором

говорят большевики. (Оба ухмыляются)

Поначалу я в «Голосе» пытался выбегать на сцену, говорить: «Ну как вы не повернулись?!

Как вы могли? Посмотрите, у него нет двух пальцев».

И наши говорили:

«Это наша ошибка».

Я нажимаю.

И я нажимаю.

Вышли иностранцы, сказали:

«Еще раз ты выбежишь на сцену,

мы собираем все это говно и уезжаем».

— А иностранцы прямо за кулисами сидят, супервайзеры? — Да, да.

Мы бы растащили все это вот на эту нашу задушевность, понимаешь?

На эту болтологию бесконечную.

Мы держим динамику теперь, я понял, о чем они.

Мы держим вот эту динамику, и от этого это «бум-бум-бум» идет.

И, в общем, цифры-то мама не горюй.

Есть кола, вот есть кола.

И вы знаете, да, что если в колу не добавить… Наши пытались на каком-то этапе:

«Зачем сахара столько сыпать?

Два мешка можно не досыпать».

Нет, автомат останавливается сразу.

Вот, то, что они делают — это кола.

Ты не можешь… Ты можешь раскрашивать что-то,

но, будь любезен, держать ритм, держать формат.

Это абсолютно правильно. Поэтому их шоу идут годами,

а у нас это уже на третий сезон ну невозможно смотреть.

Когда-то была программа «Большие гонки».

Где быки бегают, это шоу!

Когда бык на рога поднимает, и все там рискуют.

И вот я засек:

из полутора часов программы, двенадцать минут… двенадцать минут самих конкурсов.

— А остальное прелюдии? — Все…

Прелюдии — это в сексе, а там — пиздабольство просто,

бесконечная болтовня о жизни,

о том «А песни какие вы пели?»,

а это, а показывают его еще…

Я всегда старался разговаривать динамично, остро,

чтобы какая-то фраза могла, смешная, или умная, или глупая, но войти в монтаж.

А вот эти бесконечные беседы, они губят, на мой взгляд, программы.

Псевдозадушевность, которая в программах, не всегда нужна.

А точнее, почти всегда не нужна.

Важны зрелища, динамика, красота

и умность происходящего.

Если это не «Что? Где? Когда?»

Хотя тоже, тоже.

— Все ваши конферанции «Как говорил мой дед…»

Там что-то есть действительно от вашего деда?

— К сожалению, почти ничего.

Наверное, общее восприятие жизни, чувство юмора — это передалось и от деда в том числе.

Но большинство цитат, это

придумано,

выстрадано в ночи,

украдено, переделано.

Это подготовка.

Мне тексты не пишут, поэтому я, ну, вынужден сам, уж как… (Хмыкает)

Что называется, «мы академиев не кончали»: вот как себе представляем штрудель, так и пекем.

Поэтому, вот что вы слышите — это мое все.

— Вы рассказывали, что дико не хотели вести «Голос. Дети».

А «Голос. 60+»?

(Хмыкает)

Если на «Голосе. Дети» я вот лежал под дверью руководства в слезах,

умоляя, то «60+»… Ну, были у меня такие большие сомнения,

которые к моему счастью и удовольствию просто развеялись

очень быстро, потому что настолько

настолько умные, интеллигентные люди, у которых за плечами жизнь,

большое образование, большой опыт,

абсолютно отсутствует пафос, абсолютно отсутствует.

На каких-то вещах я…

Какими-то вещами я любовался.

Например, стоит дядька. Семьдесят один год, прямой, красивый, просто, спортивный.

Рядом жена, двадцать девять лет, и ребенку год.

И можно обсуждать, там, правильно, неправильно, но я стоял и думаю:

«Что ты колешь, гад? Я хочу… Колите мне то же самое».

А есть вещи, когда человек говорит:

«Это хлеб. Я напек сам хлеб. Это очень полезно.

Вот это хлеб для здоровья.

Это вот яйца. И вот это — настойка для здоровья. Это про…»

С бородой, все это, седой, старый, без зубов:

(шепелявым голосом) «А это вот настойка. Она прямо так хорошо для здоровья!»

«А вам сколько лет?»

«О-о-ой! Мне уже пятьдесят шесть».

Думаешь:

«Ты сам-то понимаешь, что ты себя губишь?»

— Смутило ли вас, что программа «Голос. 60» появилась одновременно с пенсионной реформой?

Одновременно с тем, как все госмедиа должны объянять людям,

что старость не порок, живите, работайте и бла-бла-бла.

— Да, перед съемкой пришли

руководители проекта:

(неразборчиво)

«"60+" ведь придумали еще полтора года назад.

И это вот вынашивали, пробивали и писали.

Никакой параллели с пенсионной реформой нет».

Вот здесь я вам совершенно честно и официально заявляю — вот это чистое совпадение.

Вот просто чистое совпадение.

И больше скажу: ни одного раза

я не позволил себе прове… И это даже была рекомендация руководства.

Никакой параллели не проводить.

Это шоу, которое призвано развлекать и нести какой-то положительный заряд

без всякой примеси политики.

— Как вы относитесь к пенсионной реформе?

Очень разное, такое двоякое у меня восприятие.

С одной стороны, ведь такой пенсионный возраст, который принят у нас в стране,

он практически во всех цивилизованных странах.

Выхода просто нет.

Нас становится так много,

что ну просто не прокормить уже.