Нагиев - пенсии, стих в Кремле (English subs) (2)

Он сходит с ума, шесть лет спустя.

Да? Она в начале…

Потом назад возвращается, и в конце первого дня я понял, что я, ну, не туда попал. Я не могу.

Просто не могу.

На шестое отклеивание бороды вместе с кусочками кожи я понял, что я не могу.

У меня было желание подойти к Сарику и сказать: «Прости. Ну, я… Я обосрался, извини. До свидания».

Во второй день я уже немножко…

Вот на двадцать шестой день, ну, я уже как-то с ней сроднился и уже даже думал не отклеивать, едучи домой.

Это тяжелая на самом деле история.

Знаете, как говорят? «Расскажи эту тяжелую историю шахтерам, которые выходят…»

Но тем не менее, это вот просто я рассказываю, что это достаточно такая, неприятная штука.

— Вы встречались с Виталием Калоевым? — Нет, я не встречался по нескольким причинам.

— По каким? — Первая причина: я не хотел.

Я не хотел вот принципиально. Я не просто не встречался, я даже не смотрел его записи и интервью.

Я посмотрел бегло, вот, причем вполоборота,

чтобы взять какие-то национальные отличительные черты в речи, там, вот какие-то вещи взять.

Но меньше всего я хотел бы, чтоб это было, во-первых, автобиографичное кино.

Я все равно настаиваю, что это художественное произведение.

Получилось оно или не получилось — это художественное произведение.

И я… Как бы я ни старался показать Калоева, это была бы все равно пародия, хорошая или не хорошая.

Поэтому я не играл Виталия Калоева.

Я играл собирательный образ.

То, что я себе придумал.

Дальше уже можно проводить параллели — получилось или нет похожим.

— Вы когда-нибудь были близки к тому, чтоб убить человека?

— Наверное, я по молодости лет…

Потом, не надо забывать, в какое время я рос.

Рос не как человек, а рос в девяностые, в смысле как личность.

И там можно было убить в любую минуту, на каждом шагу.

Когда я работал исключительно в бандитских, только у бандитов — все клубы были ночные под ними.

И я прошел эту школу от начала до конца — там желание было убить.

Сегодня у меня этого желания нет.

— Я про них и спрашивал.

Был ли хоть какой-то момент, когда вы работали либо в клубе, либо где угодно еще…

Даже занимаясь своим опасным бизнесом, из-за которого вы загремели в итоге в армию…

Когда вы, ну, прям были близки, чтобы…

— Нет, когда я загремел в армию, это были простые доходчивые времена, когда…

Я мальчишка, 16-17 лет,

шерстил просто с Сашей Пушкиным, разрезанным там, еще с кем-то…

Это просто уркаганы были, там все понятно, кто есть кто.

А потом 90-е: там все сложно, там все грязно, отвратительно.

И особой в воспоминаниях романтики тех лет у меня нет абсолютно.

— Тогда коротко: при вас убивали?

— Э-э-э… Нет, так чтобы стреляли, нет.

Из багажника вываливался труп.

— Как это? — Просто, да, подъезжал человек.

«О, привет, Дим!» — «Привет-привет!». (Чпокает губами)

Багажник — а там лежит человек, да.

Ну, я отворачивался — делал вид, что, ну, я этого точно не видел.

Такие случаи были. Стреляли.

— А это ваши партнеры, друзья? — Да, да. Невозможно было…

Я никому никогда не лез, не навязывался в дружбу.

Но у меня были с ними достаточно теплые уважительные отношения,

потому что иначе невозможно: либо они тебя считают за своего,

либо ты работаешь в другом месте.

Я работал там, там, там — и, в общем, у меня теплые отношения были.

— Что с этими отношениями стало, когда вы стали суперзвездой?

Вот до этих времен иногда долетает что-то из тех времен?

«Дим, привет! Это я, из 94-го».

— Хочется сразу для того, чтоб понравиться зрителю, сказать, что я никогда не стал суперзвездой.

И на самом деле это правда — я себя никогда не ощущаю так.

Я очень, ну, скромный, замкнутый человек.

— Мне не свойственна кичь и, думаю, что вы меня мало где видели на тусовках… — Это правда.

— Да, я этого… чураюсь. Это тест на возраст был, да.

Угу. (Дудь усмехается)

Чураюсь, чтобы не оплошать — добью я тему.

— Свежим русским языком повеяло. — Да, да.

Уключина…

Оглобля…

Я забыл, с чего мы начали-то.

— Возвращаются ли эти знакомства как-то сейчас?

— Напоминают ли о себе? — Да, я не суперзвезда, то есть я себя такой не считаю.

И эти знакомства не просто возвращаются, они тянулись. Многие сейчас сидят.

Тоже… Я потом, может быть, вам скажу имена. Это действительно вот такая верхушка криминального мира — сидят.

Я, опять, их не воспринимал… да? Я не участвовал ни в каких делах, разборках, я общался исключительно как с людьми,

и как люди, ну, на меня они производили приятное впечатление.

Они очень умно говорят.

«Димуля…

Меняется погода…

Люди растут».

Это такие фразы, которые, в общем, остаются.

— А в свои интонации актерские вы…

Проще: вам помогали эти знакомства, когда вы играли в «Физруке»?

— Э-э-э, там другая история.

— У меня еще есть брат. — М-м.

— И физрук во многом срисован с Жени.

— Брат-бодибилдер?

— Он давно уже не бодибилдер, правда, у него…

— И финальное про этих знакомых: вы отправляете передачи на зону?

— На зону? Нет, нет. Нет.

— А что это за вопрос? Зачем мне отправлять… — Ну, просто, кто-то из…

— А, передачи в смысле… — Передачи.

— Не, не в смысле диски с записью голоса. Не-не-не, отправляете, я не знаю, блок сигарет… — Да, я думал, что…

— Мы сегодня сняли прекрасное шоу «Голос», отправлю-ка я на зону.

Пускай парни поют! (Смеется)

(Музыкальная заставка)

— Я спрашивал про рекламу мирамистина. — М-м.

— Когда вам предлагали рекламировать вот это, средство для потенции, вы долго думали? — Какое это средство для потенции?

— И средство для потенции, через запятую я это указал. — А, да, было-было.

— Как вы реагировали на это?

— Сколько-сколько?

— К обычному гонорару это плюс нолик?

— К обычному гонорару чего? — За рекламу, за рекламу.

Мои вот эти все рекламные кампании мирамистина,

средств для писюна — они ведь прошли в момент такого кризиса, да?

Всегда живем в ощущении кризиса.

— Ну это вот когда вдруг обвал, какой это год был? — Декабрь 14-го.

— Да, и паника началась у всех.

И когда: «А не хотите ли отрекламировать?»

«А не хотите ли отре…» — «Хочу!»

— А потом ты дослушиваешь, чего. — А-а.

— Скорее так. И тогда не стоял вопрос о заоблачных гонорарах.

— Приходилось ли вам когда-нибудь пользоваться этим?

— Средствами для потенции? — Потенции, да.

— Когда появилась виагра, конечно, пробовал.

Любопытство, интерес.

Кроме головных болей я себе и красных ушей я себе ничего не нажил с виагры.

Но не за горами то время, когда…

Если у вас есть в загашнике, я не откажусь.

— А вы рассчитывали на то, чтоб просто попробовать? — Конечно, ну конечно, интересно, это очень интересно.

— Есть хоть какая-то реклама, в которой вы снимались, и вам неловко из-за этого? — Почти вся.

Почти вся. Конечно — это реклама.

Поэтому ты ходишь, утираешь слезы и сам себя убеждаешь:

(всхлипывая) «Просто, ну… А как?

Я рос-то и учился совершенно для другого.

Но ничего-ничего, это деньги, поэтому…»

Практически всегда.

Я завидую вам, я посмотрел несколько ваших реклам.

— С той улыбкой и хохотом, с каким вы рекламируете… — Я кайфую от всей нашей рекламы!

— Я завидую. — Но мы очень тщательно выбираем потому что.

— Я сразу позвонил в МТС, говорю: «Напишите сценарий, где я буду хохотать в кадре».

Клянусь теперь буду (сквозь смех): «Обожаю! Ой, средство для письки! Обожаю!»

(Музыкальная заставка)

— Я правильно понимаю, что вы не сторонник фразы, гипотезы о том, что армия делает из мальчика мужчину?

— Нет. — Объясните, пожалуйста, почему.

— Ведь мы базируемся на каких-то своих ощущениях и воспоминаниях.

Вот что касается моей армии, мне больше сравнить не с чем,

это армия, которая была в те времена…

Она, ну, калечит просто людей.

Я не знаю, что изменилось сейчас.

Может быть, сейчас там рай.

И я бы записался туда в первых рядах, но я оттрубил два года, от звонка до звонка.

— Что именно калечило в той армии? — Питание.

Вот питание.

Как можно людей таким говном кормить?

Я съел за эти годы метров двадцать селедки соленой.

Вот ее варили, ее вымачивали — и жарили потом.

Вот эта мороженая картошка — это просто убивает человеческий организм.

Отношение — я этой травы выкрасил километры просто.

Несмотря на то, что я как-то боролся и имел какое-то отношение, даже в армии, к спорту —

все равно это абсолютно гадско.

Когда разговариваешь с ребятами… Из израильской армии, я недавно говорил.

Они это вспоминают: это ежедневные учения, это тренировки…

Это, это, это… ну, как…

Ты не тратишь время.

Ты… ты приобретаешь там.

Я не знаю сейчас, на какой стадии мы находимся.

Я надеюсь, что наши ворота грозно закрыты.

И отношение к солдатам выровнялось.

Надеюсь просто.

— У вас же еще национальный вопрос очень сильно стоял? — В армии?

— Да. — Да, я попал…

Нас двое попало —

я и парень по фамилии Застенчивый.

Ну он так и выглядел, как…

Вот нас двое белых попало и…

Ребята все были из братских республик. Все.

— Из юга братских республик? — Из юга братских республик, да.

И… В общем…

Поначалу-то ничего, потом, когда прочитали «мастер спорта», только ленивый

не захотел проверить, так ли это.

Какой бы ты мастер спорта ни был, против табуретки… мало приемов.

— А, то есть проверяется не: «Давай один на один выйдем». — Нет, что вы! Этого вообще нет.

Этого нет. Я помню эти замечательные моменты.

Наверняка они в результате-то что-то и дали.

Наверняка, когда ты стоишь на куче угля, в которую тебя загнали и говоришь:

«Не будь ты сукой, давай один на один!»

«Ха-ха!» И под общий хохот тебя молотят ногами дальше.

Наверняка это что-то дало.

Так я себя пытаюсь успокаивать.

Но скорее всего нет.

— Самый жесткий день вы помните в армии? — Каждый. Каждый!

Да. Были моменты… Их было много под конец армии,

когда я получил ключи от библиотеки.

Да, ну, уже полагалось.

Получил ключи от библиотеки. И мне разрешалось ездить в полк выбирать уже произведения.

Вот там я начал читать, там и созрело

в неокрепшем мозгу

желание бросить ЛЭТИ (Ленинградский электротехнический институт), из которого я уходил в армию со спорткафедры,

и поступить в Театральный институт.

Там я читал, там я писал…

Сука, ты так скрипишь, что меня отвлекаешь.

— Даже мне было слышно, Андрюх. Ш-ш-ш! (шепотом) Надо замереть! — Скрипи! Ты художник, ты художник.

— Ты так видишь жизнь. Скрипи сколько хочешь. — Да-да?

— Да.

Читал, писал. И я приехал домой из армии уже с исписанными талмудами.

С выученными абсолютно какими-то вещами для поступления.

Я точно знал, что я буду поступать в театральный.

Я забрал документы из ЛЭТИ и приперся уже в Театральный институт.

— Я прочитал, что… Вы приводили в пример одного из парней, который служил, детдомовца… — Да.

— И который смог наладить отношения каким-то совершенно диким способом. — Да, да.

Когда нас построили и избили, он просто ночью встал,

сломал табуретку,

и забил, ну, не до смерти, конечно,

главного деда.

Нас отправили всех на… эту самую… на вахту, чистить картошку.

И они все толпой пришли разбираться.

Он взял просто ножом «фьюх!», вот так,

полоснул и, тоже следующему, грудь — его больше никогда не трогали.

Ну, вот это воспитание детдомовское —

этой жесткости мне тогда не хватало.

— Почему я обо всем этом спрашивал. — И я вот сижу и не понимаю.

— Фильм «Чистилище». — Да.

— Который вышел в 90-е. — Да.

— Который любому, кто его смотрел, памятен до сих пор.

Вы сыграли там очень ярко и для многих незабываемо.

Отец одного из людей, который который когда-то делал нашу программу,

до сих пор вас не любит, вот просто не любит, ровно потому, что он прекрасно вас помнит в той роли.

— Он не может вас ассоциировать с кем-нибудь другим. — Значит неплохо получилось у меня это, да.

— Так вот. Я думал, что после такого армейского опыта,

вы даже в кино ни за что форму не наденете.

— Не-не-не. Никакой параллели здесь нет.

Армия — это армия. Отклеился и отклеился.

— Причем здесь это, нет. — Как вам снималось в этом…

— В «Чистилище»? — Да.

— Александр Глебыч, он в принципе больной человек на… на…

Он заряженный, в хорошем смысле слова.

Когда я его спрашивал: «Почему в шесть утра смену начинаем?

Почему в шесть? Что это за смена — в шесть утра?»

Он даже не понимал вопроса. Он говорил: «Ну как, я в пять кормлю лошадей.

Если я в пять кормлю лошадей, значит в шесть смена начинается».

И это было абсолютно логично…

…для него.

Если надо, он брал камеру, говорил оператору:

«Отойди. Что ты сидишь тут на коленке, отойди».

Брал камеру, вот так блевотину разгребал и ложился. И снимал снизу, вот.

«Тут же наблевано!» — «Да какая разница! Зато красиво».