40. О странностях английского языка, часть 2
О странностях английского языка, часть 2
Благодаря притоку новых слов из французского и из латыни (часто трудно установить первоначальный источник конкретного слова) в английском появились такие слова, как crucified (распятый), fundamental (фундаментальный), definition (определение) и conclusion (вывод). Эти слова воспринимаются сегодня как вполне английские, но когда они были новыми, многие образованные люди в XVI веке (и позже) считали их раздражающе претенциозными и навязчивым, и именно так они бы оценили фразу «раздражающе претенциозный и навязчивый» (irritatingly pretentious and intrusive).
Подумайте о том, как французские педанты сегодня морщат носы, сталкиваясь с потоком проникающих в их язык английских слов. А еще были даже такие литераторы, которые предлагали заменить родными английскими словами высокопарные латинские заимствования, и сложно не сожалеть по поводу утраты некоторых из них: вместо crucified, fundamental, definition и conclusion мы могли бы иметь crossed, groundwrought, saywhat и endsay.
Однако язык склонен не делать то, что мы от него хотим. Жребий уже был брошен: английский язык получил тысячи новых слов, которые стали конкурировать с английскими словами для обозначения одних и тех же вещей. В итоге у нас появились тройняшки, что позволяет нам выражать идею с различной степенью формальности.
Возьмите, к примеру, слово «помогать»: help — это старое английское слово, родственное немецкому ‘helfen'; aid — слово французского происхождения, assist — латинского. То же самое относится к слову «королевский»: kingly — английское слово, родственное другим германским языкам, royal — слово французского происхождения, regal — латинского. Обратите внимание на то, как в этих словах усиливается значимость с каждым новым вариантом: слово kingly звучит почти насмешливо, regal — такое же прямое, как трон, тогда как слово royal находится где-то посредине — достойный, но не безупречный монарх.
А еще есть двойняшки — они менее драматичны, чем тройняшки, но, тем не менее, они забавные. Речь идет о таких англо-французских парах, как в случае со словом «начинать»: begin и commence, а также со словом «желать»: want и desire. Здесь особенно следует отметить кулинарные превращения: мы убиваем корову (cow) или свинью (pig) — это английские слова — чтобы получить говядину (beef) или свинину (pork), а это уже французские слова.
Почему так происходит? Вероятно, в основном потому, что в завоеванной норманнами Англии англоговорящие рабочие работали на скотобойнях и обслуживали таким образом богатых франкоязычных и их застолье. Различные способы обозначения мяса зависели от места человека в существовавшей системе вещей, и классовые различия дошли до нас в данной ненавязчивой форме.
Однако caveat, lector (лат. «читатель, остерегайся» ), поскольку традиционные объяснения английского языка склонны преувеличивать важность импортированных формальных уровней в нашей речи. Некоторые считают, что только они делают английский язык уникально богатым. Именно такой точки зрения придерживаются Роберт Маккрам (Robert McCrum), Вильям Крэн (William Cran) и Роберт Макнил (Robert MacNeil) в своей книге «История английского» (The Story of English, 1986). По их мнению, первое большое заимствование латинских слов позволило людям, говорившим на древнеанглийском, выражать абстрактные мысли.
Однако никто не определял в количественных показателях богатство и абстрактность в этом смысле (кто эти люди, люди любого уровня развития, которые могут свидетельствовать об отсутствии абстрактных мыслей и даже об отсутствии способности их выражать?) Кроме того, неизвестен такой язык, где для обозначения одной концепции существовало бы лишь одно слово.
В языках, как и в человеческом мышлении, слишком много нюансов — и даже неопределенностей — чтобы они могли оставаться столь элементарными. Даже не имеющие письменности языки имеют формальные регистры. Более того, в английском языке есть простое слово «жизнь» (life), а также утонченное слово «существование» (existence), тогда как на языке американских аборигенов зуни существует еще более изысканное слово — «вдыхание».
Даже в английском языке родные корни делают больше, чем мы обычно замечаем. О богатстве словарного запаса древнеанглийского языка мы можем судить лишь по немногим сохранившимся произведениям. Проще сказать, что слово «постигать» (comprehend) во французском предоставило нам новый формальный повод сказать «понимаю» (understand).
Однако уже в дневнеанглийском существовали слова, которые в переводе на современный английский выглядели бы примерно так: forstand, underget и undergrasp. Судя по всему, все они означают «понимать», однако у них, несомненно, были различные коннотации, и весьма вероятно, что эти отличия включали в себя определенный уровень формальности.
Тем не менее, латинское вторжение действительно стало причиной появления определенных особенностей в нашем языке. Так, например, именно в тот момент возникло представление, будто «большие слова» являются более изощренными. В большинстве языков мира более длинные слова не считаются «более высокими» или какими-то особенными. На языке суахили фраза Tumtazame mbwa atakavyofanya означает всего лишь «Посмотрим, что будет делать собака». Если формальные концепции настаивали бы на использовании еще более длинных слов, то в таком случае от человека, говорящего на суахили, потребовались бы сверхчеловеческие способности контроля над своим дыханием.
Английское представление о том, что большие слова более значимы, объясняется тем фактом, что французские и особенно латинские слова, как правило, длиннее, чем слова в древнеанглийском: сравните end («конец») и conclusion, walk («ходить») и ambulate. Многочисленные случаи притока иностранных слов также частично объясняет тот факт, что английские слова имеют столько различных источников — иногда сразу несколько в пределах одного предложения.
Сама идея относительно того, что этимология — «шведский стол» полиглота, а каждое слово имеет захватывающую историю миграции и обменов, представляется нам вполне обычной. Однако корни значительного большинства слов намного более туманные. Типичное слово может быть, скажем, ранней версией того же слова. Изучение этимологии не очень плодотворно, например, для тех, кто говорит на арабском языке.
Справедливости ради следует сказать, что нелепые, неуклюжие слова весьма распространены в мире, однако гибридность английского языка значительно превосходит большинство других европейских языков. В одном англитйском предложении, например, может присутствовать смесь слов из дневнеанглийского, дневнескандинавского, древненемецкого, французского и латыни.
Еще один источник — греческий язык: в альтернативном мире мы бы назвали фотографию «светописью». В соответствии с модой, достигшей своего пика в XIX столетии, научные понятия должны были получить греческие обозначения. Поэтому мы имеем непонятные слова, обозначающие химические элементы: почему бы нам не называть глутамат-мононатрий «односолевой глутаминовой кислотой»? Но поздно задавать такие вопросы. Вместе с тем подобный «дворняжный», «непородистый» словарный состав является одной из причин, отделяющих английский язык от его ближайших лингвистических соседей.
И, наконец, из-за этого потока заимствованных слов мы, носители английского языка, вынуждены сталкиваться с двумя различными способами постановки ударения. Добавьте суффикс к слову wonder («чудо») и вы получите слово wonderful («чудесный»). Но если вы добавите окончание к слову modern («современный»), то это окончание потянет за собой и ударение: MO-dern, однако mo-DERN-ity, а не MO-dern-ity. Однако такие вещи не происходят со словом wonder, и поэтому мы имеем WON-der и WON-der-ful, а также CHEER-y («веселый») и CHEER-i-ly («весело»). Вместе с тем этого не происходит со словом PER-sonal («личный») и person-AL-ity («личность»).
Так в чем различие? Не в том ли, что —ful и —ly — германские окончания, тогда как —ity пришли к нам из Франции? Французские и латинские окончания приближают к себе ударение — TEM-pest, tem-PEST-uous — тогда как германские окончания оставляют ударение в покое. Такие вещи обычно не замечаешь, но это одна из причин, почему этот «простой» язык на самом деле вовсе не прост.
Таким образом история английского языка с того момента, когда он оказался на берегах Британии 1600 лет назад, и до сегодняшнего дня показывает, как язык становится приятно странным. С ним произошло значительно больше событий, чем с каким-нибудь родственным ему языком или с любым другим языком на Земле. Вот пример древнескандинавского языка, взятый из X века: речь идет о первых строках из Младшей Эдды. Эти строки в переводе означают: «В гневе был Вингтор, когда проснулся» (Angry was Ving-Thor/he woke up или he was mad when he woke up). На древнескандинавском это написано так: Vreiðr vas Ving-Þórr / es vaknaði.
А вот как звучат эти две строки на современном исландском: Reiður var þá Vingþórr / er hann vaknaði.
Не нужно владеть исландским, чтобы понять: этот язык не сильно изменился. Слово «гневный» раньше было vreiðr, а сегодня — reiður, то есть это одно и то же слово с небольшим различием в окончании. На древнескандинавском слово vas означало was («был»), а сегодня нужно говорить var. Небольшое изменение.
Однако на древнеанглийском фраза «Вингтор был в гневе, когда проснулся» звучала бы так: «Wraþmod wæs Ving-Þórr/he áwæcnede). Мы не без труда можем догадаться, что это «английский», однако мы сегодня находимся значительно дальше «Беовульфа», чем жители Рейкьявика от Вингтора.
Английский — действительно странный язык. Достаточно посмотреть на его правописание. В своей весьма популярной книге Globish (2010) ее автор Маккрам прославляет английский как уникально «живой» язык, как «весьма стойкий язык, подавить который не удалось норманнским завоевателям». Он также считает английский язык замечательно «гибким» и «способным к приспособлению» и находится под впечатлением его «дворняжного», гибридного словарного состава.
На самом деле, Маккрам просто следует давней традиции блистательных и мощных восхвалений своего языка. Это напоминает русскую идею о «великом и могучем» русском языке, как его назвал в XIX веке писатель Иван Тургенев, или французскую идею относительно того, что их язык уникально «ясен» Ce qui n'est pas clair n'est pas français («то, что не ясно, это не по-французски»).
Однако мы не склонны решать, какие языки «могучие», а какие нет, особенно если принять во внимание, что некоторые туманные языки, на которых говорит небольшое количество людей, могут быть величественно сложными. Обычная мысль, будто английский занимает господствующее положение в мире благодаря «гибкости», предполагает следующее: существовали языки, которые не смогли выйти за пределы своего племени, потому что были загадочным образом негибкими. Однако мне такие языки не известны.
Что на самом деле отличает английский от других языков, так это существенная необычность в структурном плане. И он приобрел эту необычность в результате необходимости выносить «удары пращи и стрел судьбы жестокой», а также испытывать на себе ее капризы.
Примечание:
Джон Макуортер (John McWhorter) — американский лингвист и консервативный политолог афроамериканского происхождения. Родился в Филадельфии. Получил магистерскую степень по американистике в Нью-Йоркском университете и кандидатскую степень (Ph.D.) по лингвистике в Стенфордском университете. Преподает лингвистику, философию, американистику, историю музыки в Колумбийском университете. Интересуется вопросами происхождения языков и их развития, пиджинов, креольских языков и расовой проблемой. На его взгляды оказали влияние исследования Джозефа Гринберга и Меррита Рулена, хотя Макуортер и высказывался критически о ряде их теорий. Занимал должность ассоциированного профессора (доцента) в Калифорнийском университете (Беркли) в 1995—2003, затем перешёл на должность старшего научного сотрудникам (Senior Fellow) Манхэттенского института, считающегося мозговым центром правых консерваторов, и стал колумнистом в газете The New Republic, New York Sun, The Root, The New York Daily News, The Daily Beast and Time.
Полиглот. В анкетах указывал, что может свободно читать на следующих языках: английский, французский, испанский, итальянский, португальский, немецкий, нидерландский, шведский, иврит, русский, суахили, японский и эсперанто. Считает себя сумасбродным либеральным демократом: поддерживает идеи Барака Обамы, гей-браки и считает, что английский афроамериканцев имеет связанную речь (coherent speech).(подготовил, записал и снабдил примечанием Евгений40, 2021)
