image

История Православной Культуры, Как Русская церковь выживала в СССР (1)

С приближением мировой войны власть постепенно отказывалась от курса на уничтожение Церкви и религии в стране.

Нужно сказать, что никакой единовременной директивы, прекращающей репрессии, не было. Не в духе власти было связывать себя какими-то писаными обязательствами. Более того, даже на начальном этапе Великой Отечественной войны репрессии против духовенства идут параллельно с проявлениями этой новой, уже более терпимой к религии политики. Так постепенно советская власть, большевистская политическая религия переходит ко второму модусу отношений политической религии и религии традиционной — к инструментализации последней. Начинается так называемый в историографии новый курс Сталина с Русской православной церковью.

Первые проявления этого нового курса можно увидеть уже в конце 1930-х годов, когда к Советскому Союзу были присоединены по пакту Молотова — Риббентропа так называемые новые территории: Прибалтика, Западная Украина, Западная Белоруссия, Бессарабия.

На этих территориях существовали тысячи открытых православных приходов, и власть не перешла сразу к репрессиям против духовенства на новых территориях. Напротив, патриаршей церкви было позволено назначить туда своих епископов, что было абсолютно беспрецедентно для 1930-х годов. Так оказалось, что в Русской церкви существует митрополит в Москве, митрополит Алексий (Симанский) в Ленинграде, митрополит Сергий (Воскресенский) в Риге, Николай (Ярушевич) в Киеве и епископ Алексий (Сергеев) в Молдавии.

Переломным моментом в политике советской власти в отношении Церкви считается 1943 год, когда состоялась знаменитая встреча в Кремле Сталина с тремя митрополитами — и вскоре выборы нового патриарха Московского и всея Руси, которые власть не давала осуществить с 1925 года.

Но этот момент, этот рубеж мы должны воспринимать скорее как публичное заявление Сталина о своей новой политике, которая потаенным образом уже осуществлялась с начала Второй мировой войны. Какие цели власть преследует в политике нового курса? И более частный вопрос: какова роль лично Сталина в формировании новой политики, какие были его личные мотивы? Прежде всего мы должны отбросить предположения о возможном религиозном обращении Сталина. Он был прагматик, и во всех документах 1940-х годов — а он внимательно следил за перипетиями церковной политики — мы видим жесткую, четкую руку прагматика, которого интересует прежде всего внешнеполитический потенциал Православной церкви. Но вместе с тем он поощрял и определенную мифологизацию собственной личности, и в том числе когда она исходила от церковных иерархов. Например, от достаточно специфической фигуры митрополита Гор Ливанских Илии (Карами), который неоднократно в этот период посещал Советский Союз и превозносил вождя народов.

Какие цели преследует власть в политике нового курса?

Прежде всего, и это главное, это мобилизация религиозного ресурса для целей внешней политики СССР. Напомню, что встреча с тремя митрополитами в Кремле состоялась в преддверии Тегеранской конференции, где должна была обсуждаться проблема открытия второго фронта. Сталину было очень важно показать, что советская власть терпима к проявлениям религиозности и даже в России восстанавливается патриаршество. На следующем этапе развития военных действий 1940-х годов речь уже шла не только об отношениях с союзниками, но и о привлечении на сторону СССР православных жителей Восточной Европы — Польши, Прибалтики, Болгарии, Чехословакии, Югославии. На всех этих территориях православные верующие составляли значительное число. Наконец, после окончания Великой Отечественной войны речь шла о том, чтобы использовать церковные каналы в сложной дипломатической игре по привлечению на сторону Советского Союза восточных патриархатов. Сталин вступал в условиях холодной войны в борьбу с Соединенными Штатами и Великобританией за влияние на Ближнем Востоке, в других регионах мира, и ему там тоже требовалась поддержка церковного ресурса.

Кроме того, еще в ходе войны власть была заинтересована в активизации патриотических настроений верующих и использовала церковную организацию в фискальных целях, поощряя сборы, например в фонд обороны, со стороны религиозных организаций и тому подобное.

Но при этом (это была очень важная особенность нового курса) власть понимала, что, привлекая Церковь для решения своих задач, нужно делать шаги навстречу иерархии, навстречу духовенству. Все это позволило Церкви возродиться и фактически воскреснуть из небытия. В этот период действовало около 14 тысяч храмов, несколько десятков монастырей, две духовные академии и девять семинарий. Церковь вышла из изоляции на международной арене, восстановила связи с другими православными церквами, которые были полностью прерваны в 1930-е годы. И в этом выходе Церкви из изоляции было совпадение интересов власти и Церкви в 1940-е годы.

Лицом эпохи был патриарх Алексий I (Симанский), дворянин, еще в молодости принявший монашество по убеждению, по сердечному влечению.

Он, с одной стороны, воплощал в себе вот эту осторожную позицию Церкви, а с другой стороны, достаточно дипломатично добивался новых уступок со стороны власти. А для верующих он запомнился как совершенно уникальный служитель Божественной литургии, которая могла воспитывать верующих сама по себе, без слов, поскольку говорить какие-то проповеди или издавать литературу у Церкви, конечно, не было никакой возможности. Интересно, что еще одна фигура, которую нельзя не упомянуть в контексте разговора о 1940-х годах, наверное, это был архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий), хирург и одновременно епископ Русской церкви, прошедший заключение, ссылки, пытки в тюрьме в эпоху Большого террора. Он, удостоенный в этот период Сталинской премии за свои медицинские труды, воплощал в себе очень важный модус жизни Церкви. Значительное число верующих и духовенства всеми силами продолжало служить своими знаниями и профессиональными навыками своей стране — владыка Лука оперировал в красноярском госпитале для эвакуированных — и одновременно несло церковное служение.

После смерти Сталина еще некоторое время Церковь пользуется определенной свободой в отношениях с государством.

1954 и 1955 годы были временем особенно активного открытия церквей, которого, кстати, не было в позднесталинский период. Притом что новое, уже более враждебное отношение к Церкви хрущевского руководства начинает проявлять себя с 1954 года. Но в полной мере новое наступление на Церковь начинается с 1958 года.

Предыдущий период, так называемый новый курс в отношениях с церковью, понимается новым советским руководством как отклонение от ленинской политики времен культа личности.

При этом новое наступление достаточно хорошо спланировано. Начинается оно с финансовой реформы, которая фактически означала изъятие средств у епархий и патриархии через повышение, единовременное повышение налога на свечи. У Церкви исчезает возможность поддерживать финансово малые приходы, монастыри, семинарии, а у власти появляется предлог для их закрытия: если верующие не могут их содержать, то зачем они нужны.

В 1961 году осуществляется так называемая административная реформа, в ходе которой священника, настоятеля прихода отстраняют от управления хозяйственной деятельностью того же прихода.

Существенно возрастает роль старосты, который управляет церковным хозяйством. И это был очень важный шаг советской власти по обретению инструментов контроля над церковным организмом. Достаточно было подобрать кандидатуры для 200–300 наиболее значимых, наиболее богатых церквей, а это прежде всего были соборные и кладбищенские церкви каждой епархии. Староста в этих ключевых церквах очень помогал советской власти контролировать иерархию и Церковь, прежде всего осуществляя надзор за отчислениями этих церквей, приходов в епархию и в патриархию. И таким образом косвенно советская власть могла держать под контролем как епископа, так и центральное церковное управление.

Параллельно шла массированная пропагандистская кампания — и в том числе так называемый парад ренегатов, когда достаточно заметное число церковнослужителей, преподавателей семинарий заявили во всеуслышание с подачи советской власти о своем отречении от веры и Церкви.

В итоге к середине 1960-х годов была закрыта половина церквей, которые действовали в СССР к концу нового курса.

Закрыты были также десятки монастырей и шесть из девяти семинарий. Но одновременно власть продолжала использовать церковный ресурс во внешней политике, уже не очень считаясь с ее собственными запросами и нуждами. Ярким примером такого волюнтаризма во внешней церковной политике было то, что Никита Хрущев настоял на том, чтобы Русская православная церковь отправила своих наблюдателей в Ватикан на Второй Ватиканский собор, тогда как предварительно между православными церквами были достигнуты договоренности о том, что они никак не участвуют в этом католическом форуме.

После отставки Хрущева власть не собиралась отказываться от приобретенных инструментов давления на Церковь, хотя давление само было ослаблено.

Более того, все попытки со стороны Церкви пересмотреть административную реформу 1961 года были властью блокированы. Продолжалось закрытие храмов, хотя уже не так интенсивно, как в хрущевское десятилетие. Но интересно, что 1970-е и первая половина 1980-х годов стали временем очень важным для внутренней жизни Церкви. В этот период, на рубеже 1960–70-х, появляются новые верующие — молодые люди, выросшие вне традиционной религиозной среды, но искавшие новые формы церковной жизни и церковной деятельности. Одним из таких примеров была община Александра Огородникова, его религиозный семинар. В задачу Церкви входило найти для них новый язык, но, конечно, возможности ее в этом были очень ограниченны. В самиздате появляются адресованные новым верующим художественные произведения, проповеди священников или апологетика, пытающаяся отвечать на вызовы антирелигиозной пропаганды, в частности согласовать новые открытия, научные открытия, с библейской картиной мира.

В частности, примером такой самиздатской апологетики была книга крупного геолога и тайного священника отца Глеба Каледы «Библия и наука о сотворении мира», которая имела подзаголовок: «Опыт естественно-научного толкования Книги Бытия».

Речь в ней шла о первой главе первой книги Библии, в которой описываются семь дней творения, и показывалось, что подлинно современные научные данные вполне могут быть согласованы с библейским повествованием. Это было очень важно для эпохи 1960–70-х годов, когда наука ставилась на службу антирелигиозной пропаганде.

Вообще православный самиздат тех десятилетий был исключительно разнообразен.

В огромном количестве перепечатывались и распространялись, нередко даже на коммерческой основе, молитвословы и акафистники, жития святых, творения Святых Отцов, в частности сборники изречений Святых Отцов — «Добротолюбие» и «Древний патерик». Эта литература пользовалась широким спросом и была даже достаточно массовой. Но был и, так сказать, элитарный православный самиздат. Статьи, брошюры, в которых обсуждались различные стороны духовной жизни, а иногда и общественно-политической. С одной стороны, в самиздате ходила книга выдающегося отечественного психиатра Дмитрия Евгеньевича Мелехова «Психиатрия и проблемы духовной жизни», в которой он демонстрировал синтез научно-медицинского и религиозного понимания личности. Фактически это был не законченный автором учебник по пастырской психиатрии для студентов семинарий. С другой стороны, в самиздате шла полемика между православными либералами и консерваторами, почвенниками. Выходили, но, как правило, недолго, почвеннические самиздатские журналы «Вече» и «Московский сборник» диссидента Леонида Бородина.

Идейным спорам уделялось большое внимание, но ими вовсе не ограничивалось.

Например, Татьяна Горичева издавала журнал «Мария» — православный журнал для женщин, в котором были публикации о литературе, искусстве и роли женщин в православии. Группа упомянутого мною Александра Огородникова стала выпускать журнал «Община», в котором были в том числе материалы исповедального характера о пути молодых членов этой группы к вере.

Новый поворот в религиозной политике советской власти происходит в период кризиса советской социально-политической системы, и в церковной истории он связывается прежде всего с празднованием юбилея — тысячелетия Крещения Руси.

Церковь начала готовиться к этому событию почти за десять лет до 1988 года. Она всячески использовала кризис советской политической системы для того, чтобы выйти из гетто и заявить о своём присутствии, так или иначе, в общественной жизни. Торжества, посвященные тысячелетию Крещения Руси, состоялись летом 1988 года. Прошел особый, юбилейный Поместный собор Русской православной церкви, на котором были прославлены девять святых, которые олицетворяли собой весь ее тысячелетний исторический путь. А уже в следующем году на особом Архиерейском соборе Церковь прославила святейшего патриарха Тихона и начала прославлять святых советского периода. Нужно обратить внимание, что патриарх Тихон для советской власти в этот момент был еще контрреволюционером, пререкаемой фигурой, но Церковь уже готова была заявить о нем как о святом, подтвердив то почитание, которое всегда патриарх имел в народе. Прославление новомучеников, которое шло после этого в течение всех 1990-х годов, как бы подводило черту и давало нравственную оценку всему прошедшему столетию. В подвиге новомучеников она прославляла подвиг верности своему призванию, своей вере, который эти люди продемонстрировали в эпоху гонений, когда они жили как христиане вопреки общим условиям, вопреки тому, на чем настаивала власть.

В октябре 1990 года был принят новый закон СССР — «О свободе совести и религиозных организациях», который фактически демонтировал советскую систему контроля, созданную декретом 1918 года и постановлением 1929 года.

Русская церковь в XX веке пережила самые масштабные гонения в своей истории, а пожалуй, и в истории христианской церкви.

Несмотря на это, мы можем сказать, что в какой-то своей части Россия оставалась христианской страной, потому что сотни тысяч, а возможно, и миллионы наших соотечественников в эту эпоху чудовищных преследований продолжали жить по-христиански. Священники оставались верны священнической присяге, монахи — обетам, миряне — своей вере. С другой стороны, Церковь долгие десятилетия находилась в гетто, подвергалась самым разнообразным изощренным ограничениям. И это не могло не сказаться на ее жизни.

Если мы обратимся к сфере церковно-государственных отношений, то увидим, что сегодня церковь, как и сто лет назад, снова находится перед лицом светского государства.

Священный собор Русской церкви 1917–1918 годов предлагал будущему Российскому государству заключить правовой договор — конкордат, в котором были бы обозначены взаимные права и обязанности. Советский период прервал этот процесс выработки правовых норм взаимодействия Церкви и государства. Думается, что в обозримом будущем этот процесс будет возобновлен и начнется постепенная кристаллизация правовых, закрепленных в законе форм государственно-церковных отношений. Это нужно оценивать положительно: любое правовое регулирование лучше волюнтаризма для обеих сторон.

С другой стороны, к наследию советского периода относится слабая вовлеченность верующих в деятельность церковных институтов — приходов, братств, различных христианских общественных организаций.

Иногда, говоря об этом явлении, употребляют слово «расцерковление». При этом (и это тоже мировой тренд) во многих странах люди часто называют себя верующими, но часто не отождествляют себя с какой-либо церковной институцией или отождествляют только формально, на деле не участвуя в жизни ее структур, например приходов.



Want to learn a language?


Learn from this text and thousands like it on LingQ.

  • A vast library of audio lessons, all with matching text
  • Revolutionary learning tools
  • A global, interactive learning community.

Imparare le lingue online @ LingQ

С приближением мировой войны власть постепенно отказывалась от курса на уничтожение Церкви и религии в стране.

Нужно сказать, что никакой единовременной директивы, прекращающей репрессии, не было. Не в духе власти было связывать себя какими-то писаными обязательствами. Более того, даже на начальном этапе Великой Отечественной войны репрессии против духовенства идут параллельно с проявлениями этой новой, уже более терпимой к религии политики. Так постепенно советская власть, большевистская политическая религия переходит ко второму модусу отношений политической религии и религии традиционной — к инструментализации последней. Начинается так называемый в историографии новый курс Сталина с Русской православной церковью.

Первые проявления этого нового курса можно увидеть уже в конце 1930-х годов, когда к Советскому Союзу были присоединены по пакту Молотова — Риббентропа так называемые новые территории: Прибалтика, Западная Украина, Западная Белоруссия, Бессарабия.

На этих территориях существовали тысячи открытых православных приходов, и власть не перешла сразу к репрессиям против духовенства на новых территориях. Напротив, патриаршей церкви было позволено назначить туда своих епископов, что было абсолютно беспрецедентно для 1930-х годов. Так оказалось, что в Русской церкви существует митрополит в Москве, митрополит Алексий (Симанский) в Ленинграде, митрополит Сергий (Воскресенский) в Риге, Николай (Ярушевич) в Киеве и епископ Алексий (Сергеев) в Молдавии.

Переломным моментом в политике советской власти в отношении Церкви считается 1943 год, когда состоялась знаменитая встреча в Кремле Сталина с тремя митрополитами — и вскоре выборы нового патриарха Московского и всея Руси, которые власть не давала осуществить с 1925 года.

Но этот момент, этот рубеж мы должны воспринимать скорее как публичное заявление Сталина о своей новой политике, которая потаенным образом уже осуществлялась с начала Второй мировой войны. Какие цели власть преследует в политике нового курса? И более частный вопрос: какова роль лично Сталина в формировании новой политики, какие были его личные мотивы? Прежде всего мы должны отбросить предположения о возможном религиозном обращении Сталина. Он был прагматик, и во всех документах 1940-х годов — а он внимательно следил за перипетиями церковной политики — мы видим жесткую, четкую руку прагматика, которого интересует прежде всего внешнеполитический потенциал Православной церкви. Но вместе с тем он поощрял и определенную мифологизацию собственной личности, и в том числе когда она исходила от церковных иерархов. Например, от достаточно специфической фигуры митрополита Гор Ливанских Илии (Карами), который неоднократно в этот период посещал Советский Союз и превозносил вождя народов.

Какие цели преследует власть в политике нового курса?

Прежде всего, и это главное, это мобилизация религиозного ресурса для целей внешней политики СССР. Напомню, что встреча с тремя митрополитами в Кремле состоялась в преддверии Тегеранской конференции, где должна была обсуждаться проблема открытия второго фронта. Сталину было очень важно показать, что советская власть терпима к проявлениям религиозности и даже в России восстанавливается патриаршество. На следующем этапе развития военных действий 1940-х годов речь уже шла не только об отношениях с союзниками, но и о привлечении на сторону СССР православных жителей Восточной Европы — Польши, Прибалтики, Болгарии, Чехословакии, Югославии. На всех этих территориях православные верующие составляли значительное число. Наконец, после окончания Великой Отечественной войны речь шла о том, чтобы использовать церковные каналы в сложной дипломатической игре по привлечению на сторону Советского Союза восточных патриархатов. Сталин вступал в условиях холодной войны в борьбу с Соединенными Штатами и Великобританией за влияние на Ближнем Востоке, в других регионах мира, и ему там тоже требовалась поддержка церковного ресурса.

Кроме того, еще в ходе войны власть была заинтересована в активизации патриотических настроений верующих и использовала церковную организацию в фискальных целях, поощряя сборы, например в фонд обороны, со стороны религиозных организаций и тому подобное.

Но при этом (это была очень важная особенность нового курса) власть понимала, что, привлекая Церковь для решения своих задач, нужно делать шаги навстречу иерархии, навстречу духовенству. Все это позволило Церкви возродиться и фактически воскреснуть из небытия. В этот период действовало около 14 тысяч храмов, несколько десятков монастырей, две духовные академии и девять семинарий. Церковь вышла из изоляции на международной арене, восстановила связи с другими православными церквами, которые были полностью прерваны в 1930-е годы. И в этом выходе Церкви из изоляции было совпадение интересов власти и Церкви в 1940-е годы.

Лицом эпохи был патриарх Алексий I (Симанский), дворянин, еще в молодости принявший монашество по убеждению, по сердечному влечению.

Он, с одной стороны, воплощал в себе вот эту осторожную позицию Церкви, а с другой стороны, достаточно дипломатично добивался новых уступок со стороны власти. А для верующих он запомнился как совершенно уникальный служитель Божественной литургии, которая могла воспитывать верующих сама по себе, без слов, поскольку говорить какие-то проповеди или издавать литературу у Церкви, конечно, не было никакой возможности. Интересно, что еще одна фигура, которую нельзя не упомянуть в контексте разговора о 1940-х годах, наверное, это был архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий), хирург и одновременно епископ Русской церкви, прошедший заключение, ссылки, пытки в тюрьме в эпоху Большого террора. Он, удостоенный в этот период Сталинской премии за свои медицинские труды, воплощал в себе очень важный модус жизни Церкви. Значительное число верующих и духовенства всеми силами продолжало служить своими знаниями и профессиональными навыками своей стране — владыка Лука оперировал в красноярском госпитале для эвакуированных — и одновременно несло церковное служение.

После смерти Сталина еще некоторое время Церковь пользуется определенной свободой в отношениях с государством.

1954 и 1955 годы были временем особенно активного открытия церквей, которого, кстати, не было в позднесталинский период. Притом что новое, уже более враждебное отношение к Церкви хрущевского руководства начинает проявлять себя с 1954 года. Но в полной мере новое наступление на Церковь начинается с 1958 года.

Предыдущий период, так называемый новый курс в отношениях с церковью, понимается новым советским руководством как отклонение от ленинской политики времен культа личности.

При этом новое наступление достаточно хорошо спланировано. Начинается оно с финансовой реформы, которая фактически означала изъятие средств у епархий и патриархии через повышение, единовременное повышение налога на свечи. У Церкви исчезает возможность поддерживать финансово малые приходы, монастыри, семинарии, а у власти появляется предлог для их закрытия: если верующие не могут их содержать, то зачем они нужны.

В 1961 году осуществляется так называемая административная реформа, в ходе которой священника, настоятеля прихода отстраняют от управления хозяйственной деятельностью того же прихода.

Существенно возрастает роль старосты, который управляет церковным хозяйством. И это был очень важный шаг советской власти по обретению инструментов контроля над церковным организмом. Достаточно было подобрать кандидатуры для 200–300 наиболее значимых, наиболее богатых церквей, а это прежде всего были соборные и кладбищенские церкви каждой епархии. Староста в этих ключевых церквах очень помогал советской власти контролировать иерархию и Церковь, прежде всего осуществляя надзор за отчислениями этих церквей, приходов в епархию и в патриархию. И таким образом косвенно советская власть могла держать под контролем как епископа, так и центральное церковное управление.

Параллельно шла массированная пропагандистская кампания — и в том числе так называемый парад ренегатов, когда достаточно заметное число церковнослужителей, преподавателей семинарий заявили во всеуслышание с подачи советской власти о своем отречении от веры и Церкви.

В итоге к середине 1960-х годов была закрыта половина церквей, которые действовали в СССР к концу нового курса.

Закрыты были также десятки монастырей и шесть из девяти семинарий. Но одновременно власть продолжала использовать церковный ресурс во внешней политике, уже не очень считаясь с ее собственными запросами и нуждами. Ярким примером такого волюнтаризма во внешней церковной политике было то, что Никита Хрущев настоял на том, чтобы Русская православная церковь отправила своих наблюдателей в Ватикан на Второй Ватиканский собор, тогда как предварительно между православными церквами были достигнуты договоренности о том, что они никак не участвуют в этом католическом форуме.

После отставки Хрущева власть не собиралась отказываться от приобретенных инструментов давления на Церковь, хотя давление само было ослаблено.

Более того, все попытки со стороны Церкви пересмотреть административную реформу 1961 года были властью блокированы. Продолжалось закрытие храмов, хотя уже не так интенсивно, как в хрущевское десятилетие. Но интересно, что 1970-е и первая половина 1980-х годов стали временем очень важным для внутренней жизни Церкви. В этот период, на рубеже 1960–70-х, появляются новые верующие — молодые люди, выросшие вне традиционной религиозной среды, но искавшие новые формы церковной жизни и церковной деятельности. Одним из таких примеров была община Александра Огородникова, его религиозный семинар. В задачу Церкви входило найти для них новый язык, но, конечно, возможности ее в этом были очень ограниченны. В самиздате появляются адресованные новым верующим художественные произведения, проповеди священников или апологетика, пытающаяся отвечать на вызовы антирелигиозной пропаганды, в частности согласовать новые открытия, научные открытия, с библейской картиной мира.

В частности, примером такой самиздатской апологетики была книга крупного геолога и тайного священника отца Глеба Каледы «Библия и наука о сотворении мира», которая имела подзаголовок: «Опыт естественно-научного толкования Книги Бытия».

Речь в ней шла о первой главе первой книги Библии, в которой описываются семь дней творения, и показывалось, что подлинно современные научные данные вполне могут быть согласованы с библейским повествованием. Это было очень важно для эпохи 1960–70-х годов, когда наука ставилась на службу антирелигиозной пропаганде.

Вообще православный самиздат тех десятилетий был исключительно разнообразен.

В огромном количестве перепечатывались и распространялись, нередко даже на коммерческой основе, молитвословы и акафистники, жития святых, творения Святых Отцов, в частности сборники изречений Святых Отцов — «Добротолюбие» и «Древний патерик». Эта литература пользовалась широким спросом и была даже достаточно массовой. Но был и, так сказать, элитарный православный самиздат. Статьи, брошюры, в которых обсуждались различные стороны духовной жизни, а иногда и общественно-политической. С одной стороны, в самиздате ходила книга выдающегося отечественного психиатра Дмитрия Евгеньевича Мелехова «Психиатрия и проблемы духовной жизни», в которой он демонстрировал синтез научно-медицинского и религиозного понимания личности. Фактически это был не законченный автором учебник по пастырской психиатрии для студентов семинарий. С другой стороны, в самиздате шла полемика между православными либералами и консерваторами, почвенниками. Выходили, но, как правило, недолго, почвеннические самиздатские журналы «Вече» и «Московский сборник» диссидента Леонида Бородина.

Идейным спорам уделялось большое внимание, но ими вовсе не ограничивалось.

Например, Татьяна Горичева издавала журнал «Мария» — православный журнал для женщин, в котором были публикации о литературе, искусстве и роли женщин в православии. Группа упомянутого мною Александра Огородникова стала выпускать журнал «Община», в котором были в том числе материалы исповедального характера о пути молодых членов этой группы к вере.

Новый поворот в религиозной политике советской власти происходит в период кризиса советской социально-политической системы, и в церковной истории он связывается прежде всего с празднованием юбилея — тысячелетия Крещения Руси.

Церковь начала готовиться к этому событию почти за десять лет до 1988 года. Она всячески использовала кризис советской политической системы для того, чтобы выйти из гетто и заявить о своём присутствии, так или иначе, в общественной жизни. Торжества, посвященные тысячелетию Крещения Руси, состоялись летом 1988 года. Прошел особый, юбилейный Поместный собор Русской православной церкви, на котором были прославлены девять святых, которые олицетворяли собой весь ее тысячелетний исторический путь. А уже в следующем году на особом Архиерейском соборе Церковь прославила святейшего патриарха Тихона и начала прославлять святых советского периода. Нужно обратить внимание, что патриарх Тихон для советской власти в этот момент был еще контрреволюционером, пререкаемой фигурой, но Церковь уже готова была заявить о нем как о святом, подтвердив то почитание, которое всегда патриарх имел в народе. Прославление новомучеников, которое шло после этого в течение всех 1990-х годов, как бы подводило черту и давало нравственную оценку всему прошедшему столетию. В подвиге новомучеников она прославляла подвиг верности своему призванию, своей вере, который эти люди продемонстрировали в эпоху гонений, когда они жили как христиане вопреки общим условиям, вопреки тому, на чем настаивала власть.

В октябре 1990 года был принят новый закон СССР — «О свободе совести и религиозных организациях», который фактически демонтировал советскую систему контроля, созданную декретом 1918 года и постановлением 1929 года.

Русская церковь в XX веке пережила самые масштабные гонения в своей истории, а пожалуй, и в истории христианской церкви.

Несмотря на это, мы можем сказать, что в какой-то своей части Россия оставалась христианской страной, потому что сотни тысяч, а возможно, и миллионы наших соотечественников в эту эпоху чудовищных преследований продолжали жить по-христиански. Священники оставались верны священнической присяге, монахи — обетам, миряне — своей вере. С другой стороны, Церковь долгие десятилетия находилась в гетто, подвергалась самым разнообразным изощренным ограничениям. И это не могло не сказаться на ее жизни.

Если мы обратимся к сфере церковно-государственных отношений, то увидим, что сегодня церковь, как и сто лет назад, снова находится перед лицом светского государства.

Священный собор Русской церкви 1917–1918 годов предлагал будущему Российскому государству заключить правовой договор — конкордат, в котором были бы обозначены взаимные права и обязанности. Советский период прервал этот процесс выработки правовых норм взаимодействия Церкви и государства. Думается, что в обозримом будущем этот процесс будет возобновлен и начнется постепенная кристаллизация правовых, закрепленных в законе форм государственно-церковных отношений. Это нужно оценивать положительно: любое правовое регулирование лучше волюнтаризма для обеих сторон.

С другой стороны, к наследию советского периода относится слабая вовлеченность верующих в деятельность церковных институтов — приходов, братств, различных христианских общественных организаций.

Иногда, говоря об этом явлении, употребляют слово «расцерковление». При этом (и это тоже мировой тренд) во многих странах люди часто называют себя верующими, но часто не отождествляют себя с какой-либо церковной институцией или отождествляют только формально, на деле не участвуя в жизни ее структур, например приходов.


×

Utilizziamo i cookies per contribuire a migliorare LingQ. Visitando il sito, acconsenti alla nostra politica dei cookie.