image

История Православной Культуры, Как Римская империя стала христианской (1)

В 312 году от Рождества Христова римский император Константин вел борьбу за столицу империи, Вечный город — Рим. Всю империю, еще недавно так успешно восстановленную императором Диоклетианом, лихорадила гражданская война. Красивая идея коллективного руководства государством из двух августов и двух цезарей, сменявшихся каждые 20 лет, оказалась утопичной. Как только Диоклетиан добровольно вышел на пенсию, его наследники и соправители тут же рассорились и принялись делить власть. В западной части империи соперничали два сына бывших августов: 40-летний Константин, за которым шли легионы Британии и Галлии, и Максенций, владевший Италией и Африкой. Историки, ссылаясь на слова самого Константина, рассказывают, что перед решающей битвой за Рим император (в то время поклонник солнечного культа, как и многие военные люди в Римской империи) увидел в небе знамение — знак в виде солнечного креста. Очень суеверный, как и все римляне той эпохи, император истолковал это как знак покровительства со стороны христианского Бога: именно с христианством ассоциировался в то время крест. Монограмма, увиденная императором в виде букв «хи» и «ро» (☧), была изображена на знаменах Константина, на щитах его воинов, а после славной победы над императором Максенцием и взятия Рима стала своего рода гербом Римской империи: ее можно видеть на многих саркофагах, зданиях и украшениях церквей того времени и будущих, уже христианских веков.

Следует отметить, что христианство при Константине вовсе не стало официальной государственной религией: и сам Константин, и его многочисленные подражатели из числа военной и гражданской элиты хотя и обратились, то есть уверовали в Христа, но не спешили принимать крещение и по долгу службы нередко участвовали в языческих обрядах. И большинство населения империи, конечно же, в то время не составляли христиане. Но христианство уже стало религией, которой покровительствовала государственная власть, что в Римской империи значило очень много. Тем более что прежняя, языческая религия держалась исключительно на государственном статусе, поскольку римский император по должности одновременно являлся главным жрецом, великим понтификом (а по-гречески — архиереем). И как только император перешел в другую веру, официальная римская религиозная традиция очень быстро стала сходить на нет.

Но и сам Константин, и другие военачальники и политики того времени далеко не сразу принимали крещение. Это очень важно отметить: крещение воспринималось в то время как печать, окончательное вхождение в ряды Церкви Христовой, которое обязывало соответствовать очень высокому стандарту христианской жизни. И крещеный человек не мог запросто участвовать в войнах, утверждать смертные приговоры, из которых в то время в основном и состояло римское законодательство, так что люди, занимавшиеся государственной деятельностью, в том числе и сами императоры, откладывали крещение до смертного одра, оставаясь в статусе оглашенных  . Но это вовсе не значит, что они не были верующими. И сам Константин Великий, и все его преемники были ревностными христианами, хотя и не могли в одночасье искоренить многовековые языческие традиции, тем более что с этими традициями связывались военные победы и слава Римской державы (не случайно статуя богини Виктории украшала римский Сенат, и как раз вокруг нее впоследствии проходила драматичная борьба между императорами-христианами и еще сохранявшими верность старой традиции римскими сенаторами).

Единственным исключением из вот этой череды императоров-христиан, преемников Константина Великого, оказался его племянник Юлиан, который, в общем-то, не планировался в императоры — он был крещен в юности, и ему готовили духовную карьеру. Но Юлиан увлекся античной классикой и всеми фибрами души возненавидел христианство, за что впоследствии получил прозвище «апостат», то есть отступник. Характерно, что Юлиан попытался создать нечто вроде языческой альтернативы христианской церкви со своим богословием, основанным на солярном культе, на почитании бога Гелиоса. Он ввел иерархию жречества, храмовое богослужение с песнопениями, установил нечто вроде морального кодекса жреца (который вызвал очень большое недовольство среди языческого духовенства), разрабатывал изощренную теологию. Но идея вот такой языческой церкви оказалась несовместимой с теми традициями, на которые опиралась древняя языческая культура. И сами язычники высмеивали Юлиана как непонятного чудака. Его авантюрная персидская война, которую он начал по примеру любимого им Александра Македонского, была, можно сказать, жестом отчаяния. Там, в Персии, он и нашел свою смерть — как говорят, бросив в сторону Гелиоса (то есть солнца) горсть окровавленной земли и произнеся фразу «Ты победил, галилеянин!» — тем самым как бы признав победу христианства над язычеством. Так к концу IV века, после провала этой последней языческой реакции, христианство становится фактически официальной религией. То есть, несмотря на то, что закон гарантирует свободу веры, сами императоры уже христиане, христианами были чиновники, и христианство становится обязательным для общественной жизни. Можно, конечно, при этом оставаться язычником, но так, чтобы никто не замечал. Оказываются запрещены все языческие жертвоприношения, обряды, запрещена пропаганда язычества, повсеместно закрываются языческие храмы, и впоследствии христианство даже вводится в законодательную систему империи. Это очень важно, потому что перед императорами, ставшими христианами, становилась очень сложная задача: следовало каким-то образом превратить Римскую империю, жестокое и суровое государство, в государство, живущее по заповедям Христа.

Задача эта не из легких. Строго говоря, христианство вообще запрещает применять принуждение, в том числе и законодательное принуждение, для того, чтобы сделать человека благочестивым. И хотя сам Константин Великий воспринимал христианство как закон, то есть как систему, нарушать которую не разрешается, закон этот в христианстве именно духовный. Это не закон Моисеев, за нарушение которого следовало вполне осязаемое уголовное наказание, это именно моральные нормы, которые верующий человек должен исполнять добровольно. И это один из главных принципов христианского учения, ибо именно в воле коренится человеческий грех. Если этот грех не исправить внутри человека, в его собственной воле, то его невозможно искоренить. Тем не менее у государства, кроме законодательных рычагов, никаких других нет, поэтому императоры постепенно стали проводить своего рода христианизацию римского законодательства.

Вообще, христианское учение произвело настоящую революцию в области религии, права, которое тесно связано с религией, поскольку если оно основано на вере в истину тех принципов, которые в него заложены, то оно гораздо жизнеспособнее, чем право абстрактное, основанное на некой форме общественного договора. В христианстве впервые во главу угла было положено понятие благодати (греч. «харизма»), то есть отношения Бога и человека выстраивались на совершенно безвозмездной основе. Богу не просто ничего не нужно от людей — с этим были согласны уже и языческие философы, — Бог приносит сам себя в жертву людям, поскольку распятый Иисус Христос есть Сын Божий. И каждое христианское богослужение, евхаристия, есть напоминание об этой жертве.

Смерть Христа, Бога и Сына Божия, преданного самой унизительной и самой жестокой казни, которую вообще только могло изобрести человечество (медики могут объяснить, что распятие — это когда человек умирает не от ран, а от медленного мучительного удушья), стала одновременно и окончательным разрывом договора между Богом и человеком, который был заключен в Ветхом Завете. В Ветхом Завете (др.-евр. «барит», то есть договор, контракт между Богом и его любимым народом, Израилем) люди как бы говорят: мы почитаем тебя, но ты помогаешь нам. Завет Новый мыслится как взаимный обмен бескорыстными дарами любви. Бог, возлюбивший человечество до такой степени, что собственного Сына отдает на безвинное заклание ради искупления человеческих грехов, дарует людям свою благодать и здесь, на земле, и в вечной жизни. Но что же требует Он от человека? От человека ожидается ответная любовь к Богу, и именно плодами этой любви являются и благие дела, и так называемый страх Божий, который совсем не похож на страх грозного начальника, который накажет за непослушание. Он напоминает страх сына обидеть своего отца, страх матери за своего ребенка. И вот этот страх — оказаться недостойным, страх несовершенства — как раз и останавливает человека перед совершением грехов. Следствием этого страха вовсе не является робкое смирение — наоборот, он двигает человека к ревностному стремлению к идеалу, который, казалось, недостижим.

В общем, христианство — это религия максималистов. Оно требует полной самоотверженности, отказа от самого себя, и это самое сложное, что ожидается от человека, — преодоление эгоизма и любой формы ограниченности: национальной, культурной, государственной. Это религия пламенной любви к Богу, которая выражается в любви к ближним, к дальним, беззаветной и самоотверженной, выше которой нет вообще никакой добродетели, ни порядка, ни благочестия, ни мудрости. Все эти ценности ниже, чем любовь. Можно назвать христианство именно религией любви. И несмотря на то, что уже Аристотель учил, что любое общество держится на любви, такой любви, которой ожидает христианство от своих последователей, требовать от людей необычайно сложно.

Спрашивается: как на таких принципах можно построить государство? Уже упоминавшийся император Юлиан Отступник иронично упрекал христиан: какое же прекрасное у вас требование — продайте имение ваше и подавайте милостыню. А может быть что-то более подходящее для общества? Ну, если все продадут, говорит он, то кто же купит? И вообще, если начнут исполнять ваши заповеди, не останется ни государства, ни города, ни одного нормального домохозяйства. Все превратятся в каких-то таких странных философов, неспособных к практической жизни. Но в реальности мы видим, что христианство не только не отвергается римским социумом (в принципе, достаточно прагматичным), но, напротив, в течение каких-то двух-трех веков с колоссальным интересом общество начинает впитывать в себя христианство, и в какой-то момент оно становится, можно сказать, единственной общепринятой системой моральных ценностей.

Вот характерен такой пример: в своде законов Римской империи, составленном при Феодосии II в 438 году, целый раздел посвящен законам о Церкви и религии, но он составляет последнюю, 16-ю книгу Кодекса Феодосия. А уже через сто лет, в VI веке, в Кодексе Юстиниана церковный раздел помещен в самой первой книге, и первая же глава этого законодательного свода называется «О Троице и католической вере». Вот здесь стоит поговорить о том, что же такое католичество, ибо слово «католикон», или, как обычно это слово применяется к Церкви, catholici iglesia, буквально означает «всеобщий». В славянском оно переводится как «соборный». Соборная церковь, то есть церковь, собранная из всех религиозных общин империи. Ей противостоят те общины, которые по тем или иным причинам порывают с полнотой церковного тела, уходят в раскол. Таким образом, католическая вера — это вера всей Церкви, всеобщая вера. И в этом смысле слово «католический» является полным синонимом слова «православный», ибо православие (ортодоксия, истинная вера, истинное учение) — это догматически правильная система религиозного мировоззрения. И сама по себе правильность догмата оценивалась именно через его признание всей церковной полнотой, то есть его вселенскостью, всеобщестью. Обычно догматы утверждались на Вселенских соборах, хотя и необязательно. Так вот, в имперском законодательстве с IV века уже записано, что никто не смеет публично выступать против кафолической веры. И христианство становится не просто официальной религией, но государство берет на себя заботу о чистоте веры и в целом о единстве Церкви. Это тоже надо воспринимать в контексте старых римских традиций, где государство всегда мыслилось как не просто мирское, но отчасти и религиозное устроение, ибо Римская империя, созданная Цезарем и Августом, носила на себе очень четкий отпечаток сакральности: всё, что было связано с властью, сакрализовывалось. Эта традиция перешла и в византийскую эпоху. Иногда она нас немножко смущает, но следует помнить, что знаменитые нимбы, которые украшают сейчас иконы всех святых, — изначально императорский атрибут, и именно вокруг императорских портретов появляется это солнечное излучение. В наше время, когда государство и церковь уже повсеместно разделены, мы уже почти забыли, что вплоть до ХХ века считалось совершенно неестественным отстранение государства от религиозной политики.

В глубокой древности, когда всякая власть была сакрализована и правитель и верховный жрец часто выступали в одном лице, было совершенно естественно, что императоры интересовались религией и защищали ее. Вот римские императоры, которые были одновременно и верховными понтификами, став христианами, отказались от этого своего эпитета. И со стороны общества даже было такое предложение: а не могут ли они возглавить и всю христианскую церковь? Но император Константин категорически отказался становиться епископом. И с этого времени в Римской империи устанавливается невиданное доселе уникальное некое двоевластие, когда государство и церковь на равных начинают господствовать в обществе. Но государство господствует традиционным образом — через политику, законы и всякого рода институты, принуждающие к благочестию в рамках закона, — а религия, которая принципиально не может применять насилие, действует через увещевание и опирается на добрую волю верующих. Логика простая: главная задача и государства, и Церкви — это благо общества. И если церковь будет недостойна, то Бог, который способен даровать человеку и добро, и зло, и благо, и тяжелые испытания, может прогневаться на христианский народ, и поэтому в интересах самого государства следить за тем, чтобы церковь была свята и едина.

И вот в этой системе, когда государство уже начинает опекать Церковь и заботиться о распространении христианства по всему обществу, уже язычники подвергаются гонениям. Но, правда, сопротивляются язычники достаточно вяло и подвигов мученичества не совершают, поэтому язычество в принципе сходит со сцены, но уходит в своего рода интеллектуальную оппозицию, где оно теплится в течение многих веков и в свое время проявит себя.

Парадокс заключается в том, что христианство в принципе религия аполитичная. Точнее говоря, политика в этой религии играет очень даже существенную роль: все-таки Христос был казнен именно по политической статье.



Want to learn a language?


Learn from this text and thousands like it on LingQ.

  • A vast library of audio lessons, all with matching text
  • Revolutionary learning tools
  • A global, interactive learning community.

Imparare le lingue online @ LingQ

В 312 году от Рождества Христова римский император Константин вел борьбу за столицу империи, Вечный город — Рим. Всю империю, еще недавно так успешно восстановленную императором Диоклетианом, лихорадила гражданская война. Красивая идея коллективного руководства государством из двух августов и двух цезарей, сменявшихся каждые 20 лет, оказалась утопичной. Как только Диоклетиан добровольно вышел на пенсию, его наследники и соправители тут же рассорились и принялись делить власть. В западной части империи соперничали два сына бывших августов: 40-летний Константин, за которым шли легионы Британии и Галлии, и Максенций, владевший Италией и Африкой. Историки, ссылаясь на слова самого Константина, рассказывают, что перед решающей битвой за Рим император (в то время поклонник солнечного культа, как и многие военные люди в Римской империи) увидел в небе знамение — знак в виде солнечного креста. Очень суеверный, как и все римляне той эпохи, император истолковал это как знак покровительства со стороны христианского Бога: именно с христианством ассоциировался в то время крест. Монограмма, увиденная императором в виде букв «хи» и «ро» (☧), была изображена на знаменах Константина, на щитах его воинов, а после славной победы над императором Максенцием и взятия Рима стала своего рода гербом Римской империи: ее можно видеть на многих саркофагах, зданиях и украшениях церквей того времени и будущих, уже христианских веков.

Следует отметить, что христианство при Константине вовсе не стало официальной государственной религией: и сам Константин, и его многочисленные подражатели из числа военной и гражданской элиты хотя и обратились, то есть уверовали в Христа, но не спешили принимать крещение и по долгу службы нередко участвовали в языческих обрядах. И большинство населения империи, конечно же, в то время не составляли христиане. Но христианство уже стало религией, которой покровительствовала государственная власть, что в Римской империи значило очень много. Тем более что прежняя, языческая религия держалась исключительно на государственном статусе, поскольку римский император по должности одновременно являлся главным жрецом, великим понтификом (а по-гречески — архиереем). И как только император перешел в другую веру, официальная римская религиозная традиция очень быстро стала сходить на нет.

Но и сам Константин, и другие военачальники и политики того времени далеко не сразу принимали крещение. Это очень важно отметить: крещение воспринималось в то время как печать, окончательное вхождение в ряды Церкви Христовой, которое обязывало соответствовать очень высокому стандарту христианской жизни. И крещеный человек не мог запросто участвовать в войнах, утверждать смертные приговоры, из которых в то время в основном и состояло римское законодательство, так что люди, занимавшиеся государственной деятельностью, в том числе и сами императоры, откладывали крещение до смертного одра, оставаясь в статусе оглашенных  . Но это вовсе не значит, что они не были верующими. И сам Константин Великий, и все его преемники были ревностными христианами, хотя и не могли в одночасье искоренить многовековые языческие традиции, тем более что с этими традициями связывались военные победы и слава Римской державы (не случайно статуя богини Виктории украшала римский Сенат, и как раз вокруг нее впоследствии проходила драматичная борьба между императорами-христианами и еще сохранявшими верность старой традиции римскими сенаторами).

Единственным исключением из вот этой череды императоров-христиан, преемников Константина Великого, оказался его племянник Юлиан, который, в общем-то, не планировался в императоры — он был крещен в юности, и ему готовили духовную карьеру. Но Юлиан увлекся античной классикой и всеми фибрами души возненавидел христианство, за что впоследствии получил прозвище «апостат», то есть отступник. Характерно, что Юлиан попытался создать нечто вроде языческой альтернативы христианской церкви со своим богословием, основанным на солярном культе, на почитании бога Гелиоса. Он ввел иерархию жречества, храмовое богослужение с песнопениями, установил нечто вроде морального кодекса жреца (который вызвал очень большое недовольство среди языческого духовенства), разрабатывал изощренную теологию. Но идея вот такой языческой церкви оказалась несовместимой с теми традициями, на которые опиралась древняя языческая культура. И сами язычники высмеивали Юлиана как непонятного чудака. Его авантюрная персидская война, которую он начал по примеру любимого им Александра Македонского, была, можно сказать, жестом отчаяния. Там, в Персии, он и нашел свою смерть — как говорят, бросив в сторону Гелиоса (то есть солнца) горсть окровавленной земли и произнеся фразу «Ты победил, галилеянин!» — тем самым как бы признав победу христианства над язычеством. Так к концу IV века, после провала этой последней языческой реакции, христианство становится фактически официальной религией. То есть, несмотря на то, что закон гарантирует свободу веры, сами императоры уже христиане, христианами были чиновники, и христианство становится обязательным для общественной жизни. Можно, конечно, при этом оставаться язычником, но так, чтобы никто не замечал. Оказываются запрещены все языческие жертвоприношения, обряды, запрещена пропаганда язычества, повсеместно закрываются языческие храмы, и впоследствии христианство даже вводится в законодательную систему империи. Это очень важно, потому что перед императорами, ставшими христианами, становилась очень сложная задача: следовало каким-то образом превратить Римскую империю, жестокое и суровое государство, в государство, живущее по заповедям Христа.

Задача эта не из легких. Строго говоря, христианство вообще запрещает применять принуждение, в том числе и законодательное принуждение, для того, чтобы сделать человека благочестивым. И хотя сам Константин Великий воспринимал христианство как закон, то есть как систему, нарушать которую не разрешается, закон этот в христианстве именно духовный. Это не закон Моисеев, за нарушение которого следовало вполне осязаемое уголовное наказание, это именно моральные нормы, которые верующий человек должен исполнять добровольно. И это один из главных принципов христианского учения, ибо именно в воле коренится человеческий грех. Если этот грех не исправить внутри человека, в его собственной воле, то его невозможно искоренить. Тем не менее у государства, кроме законодательных рычагов, никаких других нет, поэтому императоры постепенно стали проводить своего рода христианизацию римского законодательства.

Вообще, христианское учение произвело настоящую революцию в области религии, права, которое тесно связано с религией, поскольку если оно основано на вере в истину тех принципов, которые в него заложены, то оно гораздо жизнеспособнее, чем право абстрактное, основанное на некой форме общественного договора. В христианстве впервые во главу угла было положено понятие благодати (греч. «харизма»), то есть отношения Бога и человека выстраивались на совершенно безвозмездной основе. Богу не просто ничего не нужно от людей — с этим были согласны уже и языческие философы, — Бог приносит сам себя в жертву людям, поскольку распятый Иисус Христос есть Сын Божий. И каждое христианское богослужение, евхаристия, есть напоминание об этой жертве.

Смерть Христа, Бога и Сына Божия, преданного самой унизительной и самой жестокой казни, которую вообще только могло изобрести человечество (медики могут объяснить, что распятие — это когда человек умирает не от ран, а от медленного мучительного удушья), стала одновременно и окончательным разрывом договора между Богом и человеком, который был заключен в Ветхом Завете. В Ветхом Завете (др.-евр. «барит», то есть договор, контракт между Богом и его любимым народом, Израилем) люди как бы говорят: мы почитаем тебя, но ты помогаешь нам. Завет Новый мыслится как взаимный обмен бескорыстными дарами любви. Бог, возлюбивший человечество до такой степени, что собственного Сына отдает на безвинное заклание ради искупления человеческих грехов, дарует людям свою благодать и здесь, на земле, и в вечной жизни. Но что же требует Он от человека? От человека ожидается ответная любовь к Богу, и именно плодами этой любви являются и благие дела, и так называемый страх Божий, который совсем не похож на страх грозного начальника, который накажет за непослушание. Он напоминает страх сына обидеть своего отца, страх матери за своего ребенка. И вот этот страх — оказаться недостойным, страх несовершенства — как раз и останавливает человека перед совершением грехов. Следствием этого страха вовсе не является робкое смирение — наоборот, он двигает человека к ревностному стремлению к идеалу, который, казалось, недостижим.

В общем, христианство — это религия максималистов. Оно требует полной самоотверженности, отказа от самого себя, и это самое сложное, что ожидается от человека, — преодоление эгоизма и любой формы ограниченности: национальной, культурной, государственной. Это религия пламенной любви к Богу, которая выражается в любви к ближним, к дальним, беззаветной и самоотверженной, выше которой нет вообще никакой добродетели, ни порядка, ни благочестия, ни мудрости. Все эти ценности ниже, чем любовь. Можно назвать христианство именно религией любви. И несмотря на то, что уже Аристотель учил, что любое общество держится на любви, такой любви, которой ожидает христианство от своих последователей, требовать от людей необычайно сложно.

Спрашивается: как на таких принципах можно построить государство? Уже упоминавшийся император Юлиан Отступник иронично упрекал христиан: какое же прекрасное у вас требование — продайте имение ваше и подавайте милостыню. А может быть что-то более подходящее для общества? Ну, если все продадут, говорит он, то кто же купит? И вообще, если начнут исполнять ваши заповеди, не останется ни государства, ни города, ни одного нормального домохозяйства. Все превратятся в каких-то таких странных философов, неспособных к практической жизни. Но в реальности мы видим, что христианство не только не отвергается римским социумом (в принципе, достаточно прагматичным), но, напротив, в течение каких-то двух-трех веков с колоссальным интересом общество начинает впитывать в себя христианство, и в какой-то момент оно становится, можно сказать, единственной общепринятой системой моральных ценностей.

Вот характерен такой пример: в своде законов Римской империи, составленном при Феодосии II в 438 году, целый раздел посвящен законам о Церкви и религии, но он составляет последнюю, 16-ю книгу Кодекса Феодосия. А уже через сто лет, в VI веке, в Кодексе Юстиниана церковный раздел помещен в самой первой книге, и первая же глава этого законодательного свода называется «О Троице и католической вере». Вот здесь стоит поговорить о том, что же такое католичество, ибо слово «католикон», или, как обычно это слово применяется к Церкви, catholici iglesia, буквально означает «всеобщий». В славянском оно переводится как «соборный». Соборная церковь, то есть церковь, собранная из всех религиозных общин империи. Ей противостоят те общины, которые по тем или иным причинам порывают с полнотой церковного тела, уходят в раскол. Таким образом, католическая вера — это вера всей Церкви, всеобщая вера. И в этом смысле слово «католический» является полным синонимом слова «православный», ибо православие (ортодоксия, истинная вера, истинное учение) — это догматически правильная система религиозного мировоззрения. И сама по себе правильность догмата оценивалась именно через его признание всей церковной полнотой, то есть его вселенскостью, всеобщестью. Обычно догматы утверждались на Вселенских соборах, хотя и необязательно. Так вот, в имперском законодательстве с IV века уже записано, что никто не смеет публично выступать против кафолической веры. И христианство становится не просто официальной религией, но государство берет на себя заботу о чистоте веры и в целом о единстве Церкви. Это тоже надо воспринимать в контексте старых римских традиций, где государство всегда мыслилось как не просто мирское, но отчасти и религиозное устроение, ибо Римская империя, созданная Цезарем и Августом, носила на себе очень четкий отпечаток сакральности: всё, что было связано с властью, сакрализовывалось. Эта традиция перешла и в византийскую эпоху. Иногда она нас немножко смущает, но следует помнить, что знаменитые нимбы, которые украшают сейчас иконы всех святых, — изначально императорский атрибут, и именно вокруг императорских портретов появляется это солнечное излучение. В наше время, когда государство и церковь уже повсеместно разделены, мы уже почти забыли, что вплоть до ХХ века считалось совершенно неестественным отстранение государства от религиозной политики.

В глубокой древности, когда всякая власть была сакрализована и правитель и верховный жрец часто выступали в одном лице, было совершенно естественно, что императоры интересовались религией и защищали ее. Вот римские императоры, которые были одновременно и верховными понтификами, став христианами, отказались от этого своего эпитета. И со стороны общества даже было такое предложение: а не могут ли они возглавить и всю христианскую церковь? Но император Константин категорически отказался становиться епископом. И с этого времени в Римской империи устанавливается невиданное доселе уникальное некое двоевластие, когда государство и церковь на равных начинают господствовать в обществе. Но государство господствует традиционным образом — через политику, законы и всякого рода институты, принуждающие к благочестию в рамках закона, — а религия, которая принципиально не может применять насилие, действует через увещевание и опирается на добрую волю верующих. Логика простая: главная задача и государства, и Церкви — это благо общества. И если церковь будет недостойна, то Бог, который способен даровать человеку и добро, и зло, и благо, и тяжелые испытания, может прогневаться на христианский народ, и поэтому в интересах самого государства следить за тем, чтобы церковь была свята и едина.

И вот в этой системе, когда государство уже начинает опекать Церковь и заботиться о распространении христианства по всему обществу, уже язычники подвергаются гонениям. Но, правда, сопротивляются язычники достаточно вяло и подвигов мученичества не совершают, поэтому язычество в принципе сходит со сцены, но уходит в своего рода интеллектуальную оппозицию, где оно теплится в течение многих веков и в свое время проявит себя.

Парадокс заключается в том, что христианство в принципе религия аполитичная. Точнее говоря, политика в этой религии играет очень даже существенную роль: все-таки Христос был казнен именно по политической статье.


×

Utilizziamo i cookies per contribuire a migliorare LingQ. Visitando il sito, acconsenti alla nostra politica dei cookie.