image

История Православной Культуры, Как поссорились православные и католики (2)

И именно там, на Западе, в Испании, появляется эта добавка, выглядевшая совершенно невинно.

Но поскольку эта добавка включалась в Символ веры без какого бы то ни было соборного решения, то на Востоке, в Константинополе и в целом в византийском мире, ее воспринимали как величайшую ересь, как покушение на устои православия, ибо добавление в Символ веры было запрещено делать еще решениями Третьего Вселенского собора.

Любопытно, что сами римские папы долго колебались в своем отношении к филиокве и в течение многих веков воздерживались от публичного включения этого слова в официальный Символ, тогда как за пределами Италии — в Германии, во Франции — эта вставка приобретала все большую и большую популярность.

И только когда германцы стали политическими хозяевами Италии (а произошло это в XI веке), формула Символа веры с филиокве стала распространенной и в самом Риме.

В это время в Византии, к которой оказывается присоединенной значительная часть Армении, разгорается кампания по борьбе с опресночным служением, то есть с использованием за богослужением пресного, а не обычного квасного хлеба.

Это старая армянская традиция, восходящая еще к первым векам христианства, воспринималась византийцами как элемент армянской ереси, то есть монофизитства. А оказалось, что именно такая традиция распространена и на Западе, и меры, принятые против армян, затронули латинских христиан, живших в Константинополе. Узнав об этом, папа требует объяснений. Искры приводят к пожару: летом 1054 года легаты папы Льва IX открыто анафематствовали патриарха Константинопольского Михаила Керулария в соборе Святой Софии.

Это событие, которое сейчас мы называем Великим расколом христианства, в то время вовсе не рассматривалось в качестве такового.

Конфликт попытались замять и довольно быстро забыли. Но Запад уже принял решение. В той системе церковной иерархии, которая создавалась в Европе, была совершенно немыслима роль, на которую претендовал Константинополь, — роль самостоятельной церковной традиции. Поэтому с этого времени греки рассматриваются в латинском христианском мире как раскольники и схизматики. В свою очередь, и сами греки начинают рассматривать Запад как отколовшийся от полноты православия. Страсти накаляются, отчуждение между двумя традициями нарастает, и пика своего оно достигает в 1204 году, когда участники очередного, Четвертого крестового похода под предлогом вмешательства в политическую жизнь империи разграбляют и захватывают Константинополь. Этот захват сопровождался не только разрушением византийской государственности, на обломках которой была построена Латинская империя, но и началом гонений против греческого православного духовенства, которые приводят к окончательному разрыву между двумя ветвями христианского мира, которые мы сейчас называем католичеством и православием.

В это время сам Константинополь уже воспринимает себя вполне как самодостаточную традицию.

Остальные элементы пентархии, то есть восточные патриархаты Александрии, Антиохии и Иерусалима, оказываются с VII века под властью мусульман, и Константинополь остается единственной самостоятельной церковью, которая фактически претендует на главенство в христианском мире. И здесь конфликт между Римом и Константинополем обнажает ту проблему, которая возникает из политизации христианства. Но если на Западе эта политизация протекала в форме так называемого папоцезаризма, то есть претензий пап на политическое господство, выражавшееся прежде всего в их праве отлучать от церкви и налагать интердикты  на неугодных правителей западных государств, то на Востоке церковь все больше и больше политизируется, подпадая под императорскую власть.

Основной фронт внутриполитической, внутриимперской борьбы в области культуры в Византийской империи пролегает в это время по так называемому шву внутренней и внешней культурной традиции.

Под внутренней традицией понимается христианство, богословие, аскетика; под внешней — те элементы язычества, древней античной традиции, которые остались в греческом культурном поле и составляли основу школьного и университетского образования. Эта двуслойность византийской культуры приводила к таким любопытным формам, как внешнее господство христианства, сопровождающееся распространением несовместимых с христианством увлечений — магией, астрологией и другими ритуалами, языческой философией Платона, которая была популярна не только среди элиты, включая самих императоров, но и среди многих представителей духовенства, в том числе и высшего. Этот своеобразный христианский гуманизм, то есть учение, в котором постепенно вместо Бога выдвигался человек, — форма возрождения язычества, которая впоследствии проникнет и в Европу и породит в XV веке феномен философа Плифона  , который прямо называл апостолов и Христа шарлатанами, морочившими голову наивным деревенским людям, обманывая их с помощью магических фокусов. Такое угасание благочестия среди имперской элиты контрастировало с укореняющимся христианством в простонародной среде. Особенно болезненно воспринималось в народе так называемое политическое христианство, когда в поисках политической поддержки императоры считали возможным торговать своим православием, заключая так называемые унии — союзы с католическим миром на условиях, диктовавшихся в Риме. Первая такая уния была заключена в Лионе в 1274 году, когда император Михаил Палеолог, которому удалось отвоевать Константинополь и восстановить Византийскую империю, оказался перед угрозой нашествия со стороны Запада и решил пойти на союз с папой римским, фактически отказавшись от православной традиции.

Вторая уния была заключена в 1439 году, когда империя, оказавшись лицом к лицу с набиравшей мощь Османской державой, в качестве уже последней надежды ухватилась за союз с западным миром.

Сам император Иоанн VIII отправился в Италию для того, чтобы вести переговоры о помощи против турецкого нашествия, и условием этой помощи был союз с папой и отказ от тех богословских расхождений, которые отделяли восточное христианство от западного. На Ферраро-Флорентийском соборе (1438—1445) такой союз был заключен, но греческая делегация, вернувшаяся в Константинополь, даже не посмела рассказать об этом публично — настолько большое неприятие вызывали подобные действия в простом народе.

Против торговли христианскими убеждениями православного мира выступали монахи.

Именно монашество в это время — главная оппозиция набирающему силу гуманистическому направлению. Характерно, что представители этой оппозиции не менее образованны, чем те представители византийской элиты, которых можно было бы назвать предтечами гуманизма.

Самой яркой фигурой среди них можно назвать Григория Паламу, которого мы знаем как защитника исихазма.

Исихазм — это особая форма молитвы (как ее называли, умнáя молитва), при которой ум безмолвствует, находится в состоянии исихии, молчания. Основная цель этой молитвы — достижение внутреннего озарения особым, фаворским светом, тем самым светом, который видели апостолы во время Преображения Господа. Богословские споры в основном развивались вокруг природы этого света. Представители платонической религиозной такой традиции, то есть христианской традиции, в значительной степени подвергшейся влиянию идей Платона, настаивали, что поклонение свету немыслимо, ибо свет есть творение Божие (34:34). Но представители исихазма во главе с Григорием Паламой учили о том, что свет есть реализация божественной энергии, носящей нетварный характер. Речь шла о том, является ли божество абсолютно отчужденным от бытия века сего, встречающим человека только после его смерти в духовном мире, или же, в соответствии с древней традицией, укорененной в православном учении первых веков, Бог реально присутствует в этом мире и может созерцаться очистившимися аскетами в особом монашеском умном делании  .

Вообще, расхождения православной и латинской антропологии в это время оказываются достаточно существенными.

Прежде всего это касается самого статуса святого. Если на Востоке святость считается нормальным состоянием человека, которому препятствуют лишь человеческие грехи, то на Западе, в схоластической традиции, начинает господствовать представление о святости как о состоянии экстраординарном, и человек помещается в некую середину между святостью и греховностью. Из этого учения о нормальном состоянии человека как состоянии между святостью и греховностью черпает свои истоки учение о чистилище — западное учение, аналога которому нет в восточной традиции и согласно которому большинство людей, не совершавших смертные грехи, попадают не в ад и не в рай, а в средостение между ними и там подвергаются некоему искупительному очищению. Такое учение было глубоко чуждо восточной традиции, которую иногда называют антропологическим максимализмом, то есть убеждением в том, что уже здесь, на земле, человек способен достичь обожения и богообщения.

Именно монашеская культура становится в Византии в XIV–XV веках выражением истинного христианства, тогда как политическое христианство сходит на нет, и после захвата Константинополя в 1453 году Византийская империя погибает.

Все представители имперской элиты, которых можно было бы назвать предгуманистами или даже гуманистами, эмигрируют на Запад, где вливаются в западноевропейское течение, известное нам под названием Возрождение. На самой же территории бывшей империи, которая отныне становится центром империи мусульманской и входит в состав Османской державы, христианство остается в форме пусть и гонимого, но оказавшегося под защитой султана православной традиции. Эта традиция, пусть и под турецким игом, сохранялась в Греции и в других странах — в Болгарии, Сербии — многие века и сохраняется по сей день.

Но, говоря о Византии как об эпицентре целого православного мира, нельзя не сказать и о периферии этого мира — о тех государствах, которые, оставаясь политически независимыми от Византийской империи, тем не менее вошли в своего рода духовное содружество православных народов.

Складывалось это содружество подчас драматично. Такие страны, как Болгария, Сербия, отчасти Валахия, добивались независимости в противостоянии с имперским центром, и в этой ситуации православие выступало как единственное консолидирующее звено между греческим миром и миром негреческих народов.

Но совершенно исключительным явлением на этом фоне выступает Русь, которая была привита к православию в Х веке (хотя первое знакомство с православной традицией и, возможно, даже первые попытки крещения ее относятся к IX веку).

Русь на протяжении веков никогда не выступала в качестве политического оппонента империи, не имея с ней общих границ. Но духовный центр русского христианства, Киевская митрополия, представляла собой всего-навсего одну из кафедр Константинопольского патриархата, и в течение многих веков русские князья вовсе не стремились эмансипироваться в церковном отношении от греческих учителей. Этот удивительный феномен вызван, на мой взгляд, прежде всего тем, что греки очень аккуратно использовали свои возможности в воспитании русского народа, русских князей, в привитии им христианских принципов поведения и никогда не использовали при этом политических рычагов.

Следует сказать, что византийское миссионерство было гораздо менее активным, чем миссионерство римское, миссионерство западной церкви.

Более того, греки часто рассматривали свою православную традицию как сокровище, привилегию, которой вовсе не следует делиться с варварскими народами. Характерен в этом смысле пример Руси: и крещение княгини Ольги, и крещение князя Владимира были не столько результатом планомерного миссионерского усилия со стороны самой империи, сколько инициативой самих русских правителей, которые тем самым стремились повысить свой политический и культурный статус и приобщиться к авторитетной традиции.

Наиболее эффективным примером византийской миссии можно назвать действия Кирилла и Мефодия, первоучителей словенских.

Они были направлены в Моравию, которая была уже в это время крещена, но имела западное христианство, запрещавшее переводить богослужение и церковные книги на народные языки. Моравский князь в поисках учителей, которые могли бы перевести христианские книги на понятный большинству людей язык, обратился к римскому императору в Константинополь. И в ответ на это обращение из Константинополя в Моравию была направлена миссия, состоявшая из двух братьев — Константина Философа, известного больше под монашеским именем Кирилл, и его брата Мефодия, который стал епископом. Константин-Кирилл и его брат Мефодий перевели Священное Писание на церковнославянский язык и создали много других книжных памятников, легших в основу русской христианской книжности. И в этом смысле святые Кирилл и Мефодий могут быть названы учителями не только одного моравского народа, но и всех племен, в том числе и Руси.

Говоря о судьбах христианства в Византийской империи, нельзя не отметить одну парадоксальную вещь.

Христианство, распространившись по всей империи, укоренившись в народном сознании и войдя, можно сказать даже, в привычку людей, так и не стало основой для их повседневного поведения. Единственными островками в подлинном смысле христианской жизни так и остались только монастыри, в то время как большая часть византийского общества жила в условиях, мало отличимых от поздней Античности. В империи по-прежнему существовало рабство, публичные дома, ссудный процент, ростовщичество и многие другие вещи, которые несопоставимы с требованиями христианства. Чем это объяснить? Дело в том, что христианство появляется в эпоху высочайшего развития античной цивилизации. И Христос, и апостолы, и первые апологеты, учителя Церкви и Святые Отцы распространяют учение, а первые Вселенские соборы и богословские споры V–VI веков ведутся в эпоху, когда империя и окружающая ее культурная ойкумена наполнена людьми не просто грамотными, но способными обсуждать мировоззренческие вопросы.

Это цивилизация, которую можно назвать цивилизацией городов, после наступления эпохи Темных веков, после наступления Средневековья погибает.

На Западе ее сменяет средневековая культура западноевропейских государств, существенным образом отличающаяся от античной. На востоке Византия сохраняет многие элементы этой традиции, но в контрастном виде — с островками высочайшей культуры в столице и в немногих крупных городах и с очень отсталой, архаичной культурой крестьянского населения большей части империи. И в этих условиях христианство оказывается существенным образом искажено. В значительной своей части оно сводится к соблюдению некоторых религиозных ритуалов, к культовой практике, тогда как его мировоззренческое ядро остается малопонятным, невостребованным в условиях отсутствия тех вызовов, ответить на которые оно было призвано в античную эпоху. Прежде всего это вызовы богатства, вызовы высокой культуры, которая разлагает человека своими соблазнами, и это вызов, который заставляет человека обратить внимание на самого себя, на свое собственное поведение. Христианство требует от человека постоянной авторефлексии, постоянного размышления о своем собственном поведении, а вовсе не исполнения неких предписанных ритуалов. Именно поэтому можно говорить о том, что средневековое христианство, как оно существовало в Западной Европе и в Византийской империи, это вовсе не аутентичное христианство апостольской эпохи, а христианство, которое, выработав удивительную внешнюю культуру, осталось невостребованным по своему внутреннему мировоззренческому содержанию.


Want to learn a language?


Learn from this text and thousands like it on LingQ.

  • A vast library of audio lessons, all with matching text
  • Revolutionary learning tools
  • A global, interactive learning community.

Imparare le lingue online @ LingQ

И именно там, на Западе, в Испании, появляется эта добавка, выглядевшая совершенно невинно.

Но поскольку эта добавка включалась в Символ веры без какого бы то ни было соборного решения, то на Востоке, в Константинополе и в целом в византийском мире, ее воспринимали как величайшую ересь, как покушение на устои православия, ибо добавление в Символ веры было запрещено делать еще решениями Третьего Вселенского собора.

Любопытно, что сами римские папы долго колебались в своем отношении к филиокве и в течение многих веков воздерживались от публичного включения этого слова в официальный Символ, тогда как за пределами Италии — в Германии, во Франции — эта вставка приобретала все большую и большую популярность.

И только когда германцы стали политическими хозяевами Италии (а произошло это в XI веке), формула Символа веры с филиокве стала распространенной и в самом Риме.

В это время в Византии, к которой оказывается присоединенной значительная часть Армении, разгорается кампания по борьбе с опресночным служением, то есть с использованием за богослужением пресного, а не обычного квасного хлеба.

Это старая армянская традиция, восходящая еще к первым векам христианства, воспринималась византийцами как элемент армянской ереси, то есть монофизитства. А оказалось, что именно такая традиция распространена и на Западе, и меры, принятые против армян, затронули латинских христиан, живших в Константинополе. Узнав об этом, папа требует объяснений. Искры приводят к пожару: летом 1054 года легаты папы Льва IX открыто анафематствовали патриарха Константинопольского Михаила Керулария в соборе Святой Софии.

Это событие, которое сейчас мы называем Великим расколом христианства, в то время вовсе не рассматривалось в качестве такового.

Конфликт попытались замять и довольно быстро забыли. Но Запад уже принял решение. В той системе церковной иерархии, которая создавалась в Европе, была совершенно немыслима роль, на которую претендовал Константинополь, — роль самостоятельной церковной традиции. Поэтому с этого времени греки рассматриваются в латинском христианском мире как раскольники и схизматики. В свою очередь, и сами греки начинают рассматривать Запад как отколовшийся от полноты православия. Страсти накаляются, отчуждение между двумя традициями нарастает, и пика своего оно достигает в 1204 году, когда участники очередного, Четвертого крестового похода под предлогом вмешательства в политическую жизнь империи разграбляют и захватывают Константинополь. Этот захват сопровождался не только разрушением византийской государственности, на обломках которой была построена Латинская империя, но и началом гонений против греческого православного духовенства, которые приводят к окончательному разрыву между двумя ветвями христианского мира, которые мы сейчас называем католичеством и православием.

В это время сам Константинополь уже воспринимает себя вполне как самодостаточную традицию.

Остальные элементы пентархии, то есть восточные патриархаты Александрии, Антиохии и Иерусалима, оказываются с VII века под властью мусульман, и Константинополь остается единственной самостоятельной церковью, которая фактически претендует на главенство в христианском мире. И здесь конфликт между Римом и Константинополем обнажает ту проблему, которая возникает из политизации христианства. Но если на Западе эта политизация протекала в форме так называемого папоцезаризма, то есть претензий пап на политическое господство, выражавшееся прежде всего в их праве отлучать от церкви и налагать интердикты  на неугодных правителей западных государств, то на Востоке церковь все больше и больше политизируется, подпадая под императорскую власть.

Основной фронт внутриполитической, внутриимперской борьбы в области культуры в Византийской империи пролегает в это время по так называемому шву внутренней и внешней культурной традиции.

Под внутренней традицией понимается христианство, богословие, аскетика; под внешней — те элементы язычества, древней античной традиции, которые остались в греческом культурном поле и составляли основу школьного и университетского образования. Эта двуслойность византийской культуры приводила к таким любопытным формам, как внешнее господство христианства, сопровождающееся распространением несовместимых с христианством увлечений — магией, астрологией и другими ритуалами, языческой философией Платона, которая была популярна не только среди элиты, включая самих императоров, но и среди многих представителей духовенства, в том числе и высшего. Этот своеобразный христианский гуманизм, то есть учение, в котором постепенно вместо Бога выдвигался человек, — форма возрождения язычества, которая впоследствии проникнет и в Европу и породит в XV веке феномен философа Плифона  , который прямо называл апостолов и Христа шарлатанами, морочившими голову наивным деревенским людям, обманывая их с помощью магических фокусов. Такое угасание благочестия среди имперской элиты контрастировало с укореняющимся христианством в простонародной среде. Особенно болезненно воспринималось в народе так называемое политическое христианство, когда в поисках политической поддержки императоры считали возможным торговать своим православием, заключая так называемые унии — союзы с католическим миром на условиях, диктовавшихся в Риме. Первая такая уния была заключена в Лионе в 1274 году, когда император Михаил Палеолог, которому удалось отвоевать Константинополь и восстановить Византийскую империю, оказался перед угрозой нашествия со стороны Запада и решил пойти на союз с папой римским, фактически отказавшись от православной традиции.

Вторая уния была заключена в 1439 году, когда империя, оказавшись лицом к лицу с набиравшей мощь Османской державой, в качестве уже последней надежды ухватилась за союз с западным миром.

Сам император Иоанн VIII отправился в Италию для того, чтобы вести переговоры о помощи против турецкого нашествия, и условием этой помощи был союз с папой и отказ от тех богословских расхождений, которые отделяли восточное христианство от западного. На Ферраро-Флорентийском соборе (1438—1445) такой союз был заключен, но греческая делегация, вернувшаяся в Константинополь, даже не посмела рассказать об этом публично — настолько большое неприятие вызывали подобные действия в простом народе.

Против торговли христианскими убеждениями православного мира выступали монахи.

Именно монашество в это время — главная оппозиция набирающему силу гуманистическому направлению. Характерно, что представители этой оппозиции не менее образованны, чем те представители византийской элиты, которых можно было бы назвать предтечами гуманизма.

Самой яркой фигурой среди них можно назвать Григория Паламу, которого мы знаем как защитника исихазма.

Исихазм — это особая форма молитвы (как ее называли, умнáя молитва), при которой ум безмолвствует, находится в состоянии исихии, молчания. Основная цель этой молитвы — достижение внутреннего озарения особым, фаворским светом, тем самым светом, который видели апостолы во время Преображения Господа. Богословские споры в основном развивались вокруг природы этого света. Представители платонической религиозной такой традиции, то есть христианской традиции, в значительной степени подвергшейся влиянию идей Платона, настаивали, что поклонение свету немыслимо, ибо свет есть творение Божие (34:34). Но представители исихазма во главе с Григорием Паламой учили о том, что свет есть реализация божественной энергии, носящей нетварный характер. Речь шла о том, является ли божество абсолютно отчужденным от бытия века сего, встречающим человека только после его смерти в духовном мире, или же, в соответствии с древней традицией, укорененной в православном учении первых веков, Бог реально присутствует в этом мире и может созерцаться очистившимися аскетами в особом монашеском умном делании  .

Вообще, расхождения православной и латинской антропологии в это время оказываются достаточно существенными.

Прежде всего это касается самого статуса святого. Если на Востоке святость считается нормальным состоянием человека, которому препятствуют лишь человеческие грехи, то на Западе, в схоластической традиции, начинает господствовать представление о святости как о состоянии экстраординарном, и человек помещается в некую середину между святостью и греховностью. Из этого учения о нормальном состоянии человека как состоянии между святостью и греховностью черпает свои истоки учение о чистилище — западное учение, аналога которому нет в восточной традиции и согласно которому большинство людей, не совершавших смертные грехи, попадают не в ад и не в рай, а в средостение между ними и там подвергаются некоему искупительному очищению. Такое учение было глубоко чуждо восточной традиции, которую иногда называют антропологическим максимализмом, то есть убеждением в том, что уже здесь, на земле, человек способен достичь обожения и богообщения.

Именно монашеская культура становится в Византии в XIV–XV веках выражением истинного христианства, тогда как политическое христианство сходит на нет, и после захвата Константинополя в 1453 году Византийская империя погибает.

Все представители имперской элиты, которых можно было бы назвать предгуманистами или даже гуманистами, эмигрируют на Запад, где вливаются в западноевропейское течение, известное нам под названием Возрождение. На самой же территории бывшей империи, которая отныне становится центром империи мусульманской и входит в состав Османской державы, христианство остается в форме пусть и гонимого, но оказавшегося под защитой султана православной традиции. Эта традиция, пусть и под турецким игом, сохранялась в Греции и в других странах — в Болгарии, Сербии — многие века и сохраняется по сей день.

Но, говоря о Византии как об эпицентре целого православного мира, нельзя не сказать и о периферии этого мира — о тех государствах, которые, оставаясь политически независимыми от Византийской империи, тем не менее вошли в своего рода духовное содружество православных народов.

Складывалось это содружество подчас драматично. Такие страны, как Болгария, Сербия, отчасти Валахия, добивались независимости в противостоянии с имперским центром, и в этой ситуации православие выступало как единственное консолидирующее звено между греческим миром и миром негреческих народов.

Но совершенно исключительным явлением на этом фоне выступает Русь, которая была привита к православию в Х веке (хотя первое знакомство с православной традицией и, возможно, даже первые попытки крещения ее относятся к IX веку).

Русь на протяжении веков никогда не выступала в качестве политического оппонента империи, не имея с ней общих границ. Но духовный центр русского христианства, Киевская митрополия, представляла собой всего-навсего одну из кафедр Константинопольского патриархата, и в течение многих веков русские князья вовсе не стремились эмансипироваться в церковном отношении от греческих учителей. Этот удивительный феномен вызван, на мой взгляд, прежде всего тем, что греки очень аккуратно использовали свои возможности в воспитании русского народа, русских князей, в привитии им христианских принципов поведения и никогда не использовали при этом политических рычагов.

Следует сказать, что византийское миссионерство было гораздо менее активным, чем миссионерство римское, миссионерство западной церкви.

Более того, греки часто рассматривали свою православную традицию как сокровище, привилегию, которой вовсе не следует делиться с варварскими народами. Характерен в этом смысле пример Руси: и крещение княгини Ольги, и крещение князя Владимира были не столько результатом планомерного миссионерского усилия со стороны самой империи, сколько инициативой самих русских правителей, которые тем самым стремились повысить свой политический и культурный статус и приобщиться к авторитетной традиции.

Наиболее эффективным примером византийской миссии можно назвать действия Кирилла и Мефодия, первоучителей словенских.

Они были направлены в Моравию, которая была уже в это время крещена, но имела западное христианство, запрещавшее переводить богослужение и церковные книги на народные языки. Моравский князь в поисках учителей, которые могли бы перевести христианские книги на понятный большинству людей язык, обратился к римскому императору в Константинополь. И в ответ на это обращение из Константинополя в Моравию была направлена миссия, состоявшая из двух братьев — Константина Философа, известного больше под монашеским именем Кирилл, и его брата Мефодия, который стал епископом. Константин-Кирилл и его брат Мефодий перевели Священное Писание на церковнославянский язык и создали много других книжных памятников, легших в основу русской христианской книжности. И в этом смысле святые Кирилл и Мефодий могут быть названы учителями не только одного моравского народа, но и всех племен, в том числе и Руси.

Говоря о судьбах христианства в Византийской империи, нельзя не отметить одну парадоксальную вещь.

Христианство, распространившись по всей империи, укоренившись в народном сознании и войдя, можно сказать даже, в привычку людей, так и не стало основой для их повседневного поведения. Единственными островками в подлинном смысле христианской жизни так и остались только монастыри, в то время как большая часть византийского общества жила в условиях, мало отличимых от поздней Античности. В империи по-прежнему существовало рабство, публичные дома, ссудный процент, ростовщичество и многие другие вещи, которые несопоставимы с требованиями христианства. Чем это объяснить? Дело в том, что христианство появляется в эпоху высочайшего развития античной цивилизации. И Христос, и апостолы, и первые апологеты, учителя Церкви и Святые Отцы распространяют учение, а первые Вселенские соборы и богословские споры V–VI веков ведутся в эпоху, когда империя и окружающая ее культурная ойкумена наполнена людьми не просто грамотными, но способными обсуждать мировоззренческие вопросы.

Это цивилизация, которую можно назвать цивилизацией городов, после наступления эпохи Темных веков, после наступления Средневековья погибает.

На Западе ее сменяет средневековая культура западноевропейских государств, существенным образом отличающаяся от античной. На востоке Византия сохраняет многие элементы этой традиции, но в контрастном виде — с островками высочайшей культуры в столице и в немногих крупных городах и с очень отсталой, архаичной культурой крестьянского населения большей части империи. И в этих условиях христианство оказывается существенным образом искажено. В значительной своей части оно сводится к соблюдению некоторых религиозных ритуалов, к культовой практике, тогда как его мировоззренческое ядро остается малопонятным, невостребованным в условиях отсутствия тех вызовов, ответить на которые оно было призвано в античную эпоху. Прежде всего это вызовы богатства, вызовы высокой культуры, которая разлагает человека своими соблазнами, и это вызов, который заставляет человека обратить внимание на самого себя, на свое собственное поведение. Христианство требует от человека постоянной авторефлексии, постоянного размышления о своем собственном поведении, а вовсе не исполнения неких предписанных ритуалов. Именно поэтому можно говорить о том, что средневековое христианство, как оно существовало в Западной Европе и в Византийской империи, это вовсе не аутентичное христианство апостольской эпохи, а христианство, которое, выработав удивительную внешнюю культуру, осталось невостребованным по своему внутреннему мировоззренческому содержанию.

×

Utilizziamo i cookies per contribuire a migliorare LingQ. Visitando il sito, acconsenti alla nostra politica dei cookie.