×

We use cookies to help make LingQ better. By visiting the site, you agree to our cookie policy.


image

вДудь, Андрей Колесников — летописец Путина / вДудь (2)

Андрей Колесников — летописец Путина / вДудь (2)

А все это время он эту монетку-то искал.

И я потом даже написал в связи с этим, что

«пошел на принципы, и пока не нашел бы

эту монетку и не ухватил бы ее зубами,

он бы ни за что не вынырнул».

И последняя фраза там в заметке

была — «а мог бы и утонуть».

Мне один доброжелатель уже буквально на следующий день позвонил

из Кремля и…

…как говорится, с плохо скрываемым удовольствием сообщил, что

два других доброжелателя

уже с утра зашли к Владимиру Владимировичу Путину

с идеей, что так нельзя писать про президента.

Я поехал после этого в следующую командировку, в Тулу,

в Тулу уже.

Видимо, все-таки выяснилось, что можно.

А в Туле там была другая уже история.

Владимир Владимирович Путин долго ездил по тульским заводам,

а ветераны в здании областной администрации

ждали его.

Ждали-ждали…

Там был накрыт стол, но они, по понятным причинам, не притронулись.

Они ждали.

— Типа без президента нельзя?

— Ну да. Ну я думаю, что они и волновались,

и не до того им было.

Вот, а он приехал со всех этих заводов —

было видно — такой, дико голодный,

и начал просто вот… все, что видел вокруг себя…

— Наворачивать? — Да.

— И сначала ушли бутерброды с колбасой,

потом с сыром,

ну и в конце концов дошло дело и до тульского пряника,

который там вообще в стороне где-то стоял.

Я об этом, конечно, обо всем тоже написал.

И опять была такая же история,

«получается, что у нас президент объедает ветеранов».

Вот такой был месседж, который, я так понимаю, ему отправили.

Но, как говорится,

ответного сигнала не было,

и спокойно я себе дальше работал.

— Васильев сказал, что ваша зарплата в «Коммерсанте»

тогда была $12 000 в месяц.

— Ну он напутал маленько конечно.

— Сейчас она меньше?

— Сейчас да, меньше конечно.

Тем более тогда вот эти $12 000,

которые на самом деле были не $12 000,

— А скольки? — …а поменьше.

— Тогда это было все-таки $8 000.

Давайте называть вещи своими именами.

Но это были масштабные $8 000 в то время.

Это не те $8 000, что и сейчас.

— Угу. — Вот.

— А сейчас меньше восьми?

— Ну конечно.

Должны же вы были спросить про…

Сейчас трудно сказать…

Это меньше тех восьми,

но больше нынешних восьми, вот я бы так сказал.

— Сейчас больше нынешних восьми? — Ну конечно.

— Ага.

— Ну а как вы думаете?

Ну я ж просто работаю не только

спецкором издательского дома,

я еще работаю замдиректором издательского дома «Коммерсант».

То есть я получаю две зарплаты, ну

отрабатываю я их, да.

— Вы как-то сказали:

«Я уверен, что любая журналистика предназначена для того, чтобы критиковать власть.

Ни для чего другого она не нужна».

Давайте прямо сейчас ее покритикуем.

Что вам не нравится в сегодняшней российской власти?

— Да мне очень много чего не нравится.

— Давайте прямо перечислим. — Я об этом пишу в каждой заметке.

Из глобальных вещей, например,

мне не нравится, что

вот за 20 лет в России

так толком и не появилось полноценного среднего класса, например, да?

О котором было сказано, что

«вот чего-чего, а это у нас будет».

А где он?

— Так. — Ну мы с вами вот.

— В среднем, разве что мы с вами, ну и еще несколько человек тысяч.

Но нет класса как такового конечно.

Этого точно нет, а это

важнейшее, я бы даже сказал,

фундаментальная вещь для той России, которая

мне самому нужна, например.

Еще есть одна даже более глобальная вещь,

которая меня совершенно не устраивает.

И что мне кажется прямо необходимо поставить в вину

в том числе и Владимиру Владимировичу Путину,

что у нас до сих пор совершенно точно не создана

по-настоящему, да просто независимая судебная система.

Ну вот ее нет.

И когда она появится,

все будет по-другому.

Я считаю, что

у господина Путина есть еще четыре года,

чтобы попытаться хотя бы

уйти в этом смысле

с гордо поднятой головой.

— Двадцати было недостаточно?

— Оказалось, недостаточно вообще.

— Нет среднего класса, суды…

…плохие, что еще?

— Ну на самом деле даже этого вполне достаточно.

— Несменяемость власти.

— Ну, несменяемость власти — это такая,

более условная вещь, потому что…

Во-первых, ну,

ну вот Ангела Меркель — это тоже про несменяемость власти, например.

— Хорошо. Выборы.

Свободные выборы.

Ангела Меркель становится канцлером благодаря свободным выборам?

Конкурентным?

— Ну, да.

— Есть ли конкурентные выборы в России?

— Ну они вполне конкурентные, да.

На сейчас ясно, что

проголосуют за Владимира Путина, так же, как

десять лет назад.

Или сколько там…

— Не-не-не, смотрите: выборы — это не только выборы президента.

Выборы — это же не только выборы президента.

Вы хотите сказать, что в России конкурентные выборы.

— В том числе в Госдуму. — Ну выборы губернаторов конечно, они существуют,

…и это реальные выборы.

— Выборы в Госдуму.

— Ну да, страна голосует вот за всех этих людей.

— Нет, конкурентные… — И это реальные выборы, да

— С выборами у нас получше дело обстоит конечно.

— Получше?

— Конечно, конечно, чем с той же судебной системой.

Ну вы видели, что и на последних выборах были

кризисные ситуации,

когда власть не понимала, что ей с этими выборами делать?

— Когда не допускают на выборы людей, у которых есть значительная доля поддержки,

будь то Навальный, будь то независимые кандидаты,

которые в Мосгордуму хотели идти.

Это называется конкурентные выборы?

— Нет, ну там… Это более сложная… история.

Это история про независимую судебную власть.

Если бы была независимая судебная власть,

я думаю, что

кандидаты, которых не зарегистрировали,

могли бы добиться своего.

— Вот, но это же имеет отношение к конкурентным выборам,

которых нет?

— Что касается вот непосредственно выборов в Мосгордуму,

да, я думаю, что

это были… не…

— Неконкурентные? — Неконкурентные.

— Хорошо, а теперь выборы в Госдуму.

Что такое конкурентные выборы на взгляд мой, неофита?

Это когда есть, допустим,

партия или партии власти,

и есть те, у которых другое мнение.

Назовите мне, пожалуйста, партии, у которых другое мнение,

не как у партии власти.

Вот выборы в Госдуму, когда

мы можем выбирать из «Единой России»,

КПРФ,

ЛДПР, ну и кучи микропартий.

Кто там не… за политику партии отвечает?

Кто оппозиционного мнения?

— Ну, я, если честно, не до конца понял смысл вопроса.

— Но есть же… — Я пытаюсь понять, почему вы говорите, что у нас конкурентные выборы?

Это же не так!

— Ну потому что у нас

в этом смысле, как вам сказать, неконкурентная страна.

Стране не нужны люди, которых вы считаете конкурентными, да?

Они без конца эти выборы проигрывают.

Страна не считает

вот этих людей конкурентными.

Вот и все, это тысячу раз…

— …на этих самых выборах без конца… — Простой пример: выборы мэра Москвы.

При всем… При всех сложностях, которые есть у фигуры Навального,

при всех сложностях,

этот человек занимает твердое второе место на выборах мэра Москвы.

Почему вы сейчас тогда говорите, что этот человек неконкурентен совершенно?

— Нет, ну в том смысле… — Я не из его фан-клуба.

— Я просто констатирую, что когда его допустили на выборы,

на выборах мэра Москвы он набрал

— …больше 20%. — Ну и продолжал бы, он бы продолжал бы

…участвовать в выборах. Почему он не продолжал?

Я не знаю почему.

— В этом смысле…

Однажды была история, тут я с вами соглашусь,

когда, ну, вполне,

да, можно было выборы признать

и конкурентными тоже, да.

— Окей, хорошо, несменяемость власти вас не смущает.

Цензура.

Такую претензию вы не ставите власти?

— Ну, как вам сказать,

я бы тоже не стал так

прям увлекаться этой идеей.

Цензура есть безусловно в государственных СМИ.

Есть очень большое количество СМИ,

в которых нет никакой цензуры.

— И они тоже функционируют… — Это какие?

— …на пространстве.

— Ну вы их сами можете все перечислить. — Ну Андрей, я хочу, чтобы вы их перечислили.

— Ну давайте перечислим. Я просто хочу понять, сколько их.

Хватит ли пальцев?

В каких медиа нет цензуры?

— Ну я не знаю, ну…

Первое, что приходит в голову,

— …какое-нибудь там «Эхо Москвы». — Так.

— «Медуза». — Так.

— Для этого надо все это читать… — Ну еще?

— …глубоко погружаться.

— Ну Андрей, вы же в теме точно, вы в ремесле,

вы следите за конкурентами.

— Ну не настолько, я не все это читаю.

Я не знаю, какой-нибудь

— «Батенька, да вы трансформер!» — Это слишком нишевое издание, это не считается.

У них не такая новостная повестка.

«Батенька» — замечательное издание, маленькое.

— Еще. — Вы заставляете меня вот это все…

— Ну Андрей, потому что у меня… — Телеканал «Дождь».

— Три. — Телеканал «Дождь» подходит?

— Три.

Напомните, сколько человек живет в Российской Федерации?

— Ну и что? — Больше 140 млн человек.

Вы назвали три медиа, где нет цензуры.

— Три. — Да нет, ну их больше конечно же.

Люди читают то, что их интересует,

в том числе и я читаю

то, что меня в этом смысле интересует.

Я не вижу здесь проблемы.

Ну в них нет… их больше людей не будут читать.

Их не будут читать миллионы, да?

Потому что миллионы людей это не интересует.

Очень много самоцензуры в СМИ.

Вот это точно совершенно есть.

Есть интересы акционеров.

Тоже важная вещь.

С интересами акционеров

необходимо считаться.

— Да, и иногда интересы акционеров совпадают с интересами государства.

Как например в случае акционера газеты «Комменрсантъ».

— М-м-м… Ну вы опять какую-то конкретную историю имеете в виду?

— Нет, в целом. Обратите внимание, что даже вы,

когда называли медиа без цензуры, вы не назвали «Коммерсантъ»,

медиа, в котором вы работаете.

Почему так произошло?

— Нет-нет-нет, я просто перечислял, я вам говорил…

— Вы просто не дошли?

— Да, я вам говорил, что есть

государственные СМИ, в которых есть цензура.

— Угу. — Есть СМИ, где,

конечно, главный редактор

обязан считаться с интересами акционера, да?

Ну просто в государственных СМИ акционером является государство.

Есть СМИ, в которых

цензура сидит в головах у самих журналистов,

которые работают там, допустим, редактором отдела

или самим журналистом.

Есть… Это довольно большая и…

— …запутанная система. — Хорошо, Андрей, тут вы ушли от ответа тоже, окей, мы зафиксировали.

— Еще по поводу претензий к власти.

Уровень жизни людей.

Такой претензии у вас нет к власти?

— Ну такая претензия, я думаю, всегда есть.

И конечно уровень жизни людей должен быть,

должен быть выше, но это, знаете, это…

Мы сейчас будет тогда как бы

играть в поддавки с властью, потому что

половина послания последнего было посвящено этой теме.

И власть — это те, кто

очень сильно неудовлетворен уровнем жизни людей.

И все свои силы и ресурсы

— …положит на то, чтобы эту ситуацию изменить. — Ну это же смешно.

— Ну вам смешно.

— Ну это смешно, потому что эта власть была двадцать лет, управляла страной.

На эти 20 лет пришлись

примерно 8 лет того, когда газ и нефть,

когда нефть брызжила просто из земли

и стоила космических денег.

Двадцатый год этой власти,

и 20 млн человек живут за чертой бедности в России.

Притом вы знаете коварство этой статистики, что

«за чертой бедности» — это ниже определенной суммы,

12 или 13 тысяч рублей,

а те, кто живут на условные 13 500 — это уже не черта бедности,

хотя по факту это тоже бедность.

— Ну… — Ну что вы мне хотите сказать? Что люди должны жить лучше?

— Ну я совершенно согласен, ситуация меня эта не удовлетворяет. — Нет, я хочу узнать, почему…

— Почему нет такого вопроса к власти у вас?

— Ну, потому что… — Вы сказали только про средний класс и про суды.

— Ну потому что он не стоит… Он не первоочередный для меня.

Он не стоит на первом месте в моем, так сказать, топе.

Я вам обозначил то, что я считаю очень важным для себя,

ну это тоже наверное, да.

Ну конечно люди должны жить лучше.

Они стали за эти 20 лет все-таки…

Мы, да, стали жить получше.

— Серьезно? — И заметно получше.

— Я думаю, как-то странно было бы спорить с этим, нет?

— В Москве — безусловно.

Давно ли вы были в Иркутской области?

— Нет, совсем недавно.

— Где вы были в Иркутской области?

— Ну…

В этой самой… Там, где было наводнение.

— М-м. И как вам?

— Ну примерно так же, как и везде.

— А нет ощущения, что так же, как и было?

— Трудно судить вот…

…именно про Иркутскую область,

где я провел не так уж много времени.

— Ну например, в моем родном Семибратово, в Ярославской области,

люди все-таки стали жить лучше,

и они этого, так сказать, не скрывают.

Ну да, они по-другому себя чувствуют.

— Вы сказали, что для вас в топе этих проблем не стоит.

А как для журналиста, который ездит по России

и который в целом работает для людей,

то что люди живут бедно —

а они все равно живут бедно, по-прежнему,

это может не стоять в топе?

— Потому что… Я уже объяснил вам.

Я считаю, что ситуация

в этом смысле не является драматической.

— М, все. Это ответ.

(музыкальная заставка)

— Объясните логику как человек, который наблюдает за сегодняшней властью,

почему и Путин, и вся госпропаганда


Андрей Колесников — летописец Путина / вДудь (2)

А все это время он эту монетку-то искал.

И я потом даже написал в связи с этим, что

«пошел на принципы, и пока не нашел бы

эту монетку и не ухватил бы ее зубами,

он бы ни за что не вынырнул».

И последняя фраза там в заметке

была — «а мог бы и утонуть».

Мне один доброжелатель уже буквально на следующий день позвонил

из Кремля и…

…как говорится, с плохо скрываемым удовольствием сообщил, что

два других доброжелателя

уже с утра зашли к Владимиру Владимировичу Путину

с идеей, что так нельзя писать про президента.

Я поехал после этого в следующую командировку, в Тулу,

в Тулу уже.

Видимо, все-таки выяснилось, что можно.

А в Туле там была другая уже история.

Владимир Владимирович Путин долго ездил по тульским заводам,

а ветераны в здании областной администрации

ждали его.

Ждали-ждали…

Там был накрыт стол, но они, по понятным причинам, не притронулись.

Они ждали.

— Типа без президента нельзя?

— Ну да. Ну я думаю, что они и волновались,

и не до того им было.

Вот, а он приехал со всех этих заводов —

было видно — такой, дико голодный,

и начал просто вот… все, что видел вокруг себя…

— Наворачивать? — Да.

— И сначала ушли бутерброды с колбасой,

потом с сыром,

ну и в конце концов дошло дело и до тульского пряника,

который там вообще в стороне где-то стоял.

Я об этом, конечно, обо всем тоже написал.

И опять была такая же история,

«получается, что у нас президент объедает ветеранов».

Вот такой был месседж, который, я так понимаю, ему отправили.

Но, как говорится,

ответного сигнала не было,

и спокойно я себе дальше работал.

— Васильев сказал, что ваша зарплата в «Коммерсанте»

тогда была $12 000 в месяц.

— Ну он напутал маленько конечно.

— Сейчас она меньше?

— Сейчас да, меньше конечно.

Тем более тогда вот эти $12 000,

которые на самом деле были не $12 000,

— А скольки? — …а поменьше.

— Тогда это было все-таки $8 000.

Давайте называть вещи своими именами.

Но это были масштабные $8 000 в то время.

Это не те $8 000, что и сейчас.

— Угу. — Вот.

— А сейчас меньше восьми?

— Ну конечно.

Должны же вы были спросить про…

Сейчас трудно сказать…

Это меньше тех восьми,

но больше нынешних восьми, вот я бы так сказал.

— Сейчас больше нынешних восьми? — Ну конечно.

— Ага.

— Ну а как вы думаете?

Ну я ж просто работаю не только

спецкором издательского дома,

я еще работаю замдиректором издательского дома «Коммерсант».

То есть я получаю две зарплаты, ну

отрабатываю я их, да.

— Вы как-то сказали:

«Я уверен, что любая журналистика предназначена для того, чтобы критиковать власть.

Ни для чего другого она не нужна».

Давайте прямо сейчас ее покритикуем.

Что вам не нравится в сегодняшней российской власти?

— Да мне очень много чего не нравится.

— Давайте прямо перечислим. — Я об этом пишу в каждой заметке.

Из глобальных вещей, например,

мне не нравится, что

вот за 20 лет в России

так толком и не появилось полноценного среднего класса, например, да?

О котором было сказано, что

«вот чего-чего, а это у нас будет».

А где он?

— Так. — Ну мы с вами вот.

— В среднем, разве что мы с вами, ну и еще несколько человек тысяч.

Но нет класса как такового конечно.

Этого точно нет, а это

важнейшее, я бы даже сказал,

фундаментальная вещь для той России, которая

мне самому нужна, например.

Еще есть одна даже более глобальная вещь,

которая меня совершенно не устраивает.

И что мне кажется прямо необходимо поставить в вину

в том числе и Владимиру Владимировичу Путину,

что у нас до сих пор совершенно точно не создана

по-настоящему, да просто независимая судебная система.

Ну вот ее нет.

И когда она появится,

все будет по-другому.

Я считаю, что

у господина Путина есть еще четыре года,

чтобы попытаться хотя бы

уйти в этом смысле

с гордо поднятой головой.

— Двадцати было недостаточно?

— Оказалось, недостаточно вообще.

— Нет среднего класса, суды…

…плохие, что еще?

— Ну на самом деле даже этого вполне достаточно.

— Несменяемость власти.

— Ну, несменяемость власти — это такая,

более условная вещь, потому что…

Во-первых, ну,

ну вот Ангела Меркель — это тоже про несменяемость власти, например.

— Хорошо. Выборы.

Свободные выборы.

Ангела Меркель становится канцлером благодаря свободным выборам?

Конкурентным?

— Ну, да.

— Есть ли конкурентные выборы в России?

— Ну они вполне конкурентные, да.

На сейчас ясно, что

проголосуют за Владимира Путина, так же, как

десять лет назад.

Или сколько там…

— Не-не-не, смотрите: выборы — это не только выборы президента.

Выборы — это же не только выборы президента.

Вы хотите сказать, что в России конкурентные выборы.

— В том числе в Госдуму. — Ну выборы губернаторов конечно, они существуют,

…и это реальные выборы.

— Выборы в Госдуму.

— Ну да, страна голосует вот за всех этих людей.

— Нет, конкурентные… — И это реальные выборы, да

— С выборами у нас получше дело обстоит конечно.

— Получше?

— Конечно, конечно, чем с той же судебной системой.

Ну вы видели, что и на последних выборах были

кризисные ситуации,

когда власть не понимала, что ей с этими выборами делать?

— Когда не допускают на выборы людей, у которых есть значительная доля поддержки,

будь то Навальный, будь то независимые кандидаты,

которые в Мосгордуму хотели идти.

Это называется конкурентные выборы?

— Нет, ну там… Это более сложная… история.

Это история про независимую судебную власть.

Если бы была независимая судебная власть,

я думаю, что

кандидаты, которых не зарегистрировали,

могли бы добиться своего.

— Вот, но это же имеет отношение к конкурентным выборам,

которых нет?

— Что касается вот непосредственно выборов в Мосгордуму,

да, я думаю, что

это были… не…

— Неконкурентные? — Неконкурентные.

— Хорошо, а теперь выборы в Госдуму.

Что такое конкурентные выборы на взгляд мой, неофита?

Это когда есть, допустим,

партия или партии власти,

и есть те, у которых другое мнение.

Назовите мне, пожалуйста, партии, у которых другое мнение,

не как у партии власти.

Вот выборы в Госдуму, когда

мы можем выбирать из «Единой России»,

КПРФ,

ЛДПР, ну и кучи микропартий.

Кто там не… за политику партии отвечает?

Кто оппозиционного мнения?

— Ну, я, если честно, не до конца понял смысл вопроса.

— Но есть же… — Я пытаюсь понять, почему вы говорите, что у нас конкурентные выборы?

Это же не так!

— Ну потому что у нас

в этом смысле, как вам сказать, неконкурентная страна.

Стране не нужны люди, которых вы считаете конкурентными, да?

Они без конца эти выборы проигрывают.

Страна не считает

вот этих людей конкурентными.

Вот и все, это тысячу раз…

— …на этих самых выборах без конца… — Простой пример: выборы мэра Москвы.

При всем… При всех сложностях, которые есть у фигуры Навального,

при всех сложностях,

этот человек занимает твердое второе место на выборах мэра Москвы.

Почему вы сейчас тогда говорите, что этот человек неконкурентен совершенно?

— Нет, ну в том смысле… — Я не из его фан-клуба.

— Я просто констатирую, что когда его допустили на выборы,

на выборах мэра Москвы он набрал

— …больше 20%. — Ну и продолжал бы, он бы продолжал бы

…участвовать в выборах. Почему он не продолжал?

Я не знаю почему.

— В этом смысле…

Однажды была история, тут я с вами соглашусь,

когда, ну, вполне,

да, можно было выборы признать

и конкурентными тоже, да.

— Окей, хорошо, несменяемость власти вас не смущает.

Цензура.

Такую претензию вы не ставите власти?

— Ну, как вам сказать,

я бы тоже не стал так

прям увлекаться этой идеей.

Цензура есть безусловно в государственных СМИ.

Есть очень большое количество СМИ,

в которых нет никакой цензуры.

— И они тоже функционируют… — Это какие?

— …на пространстве.

— Ну вы их сами можете все перечислить. — Ну Андрей, я хочу, чтобы вы их перечислили.

— Ну давайте перечислим. Я просто хочу понять, сколько их.

Хватит ли пальцев?

В каких медиа нет цензуры?

— Ну я не знаю, ну…

Первое, что приходит в голову,

— …какое-нибудь там «Эхо Москвы». — Так.

— «Медуза». — Так.

— Для этого надо все это читать… — Ну еще?

— …глубоко погружаться.

— Ну Андрей, вы же в теме точно, вы в ремесле,

вы следите за конкурентами.

— Ну не настолько, я не все это читаю.

Я не знаю, какой-нибудь

— «Батенька, да вы трансформер!» — Это слишком нишевое издание, это не считается.

У них не такая новостная повестка.

«Батенька» — замечательное издание, маленькое.

— Еще. — Вы заставляете меня вот это все…

— Ну Андрей, потому что у меня… — Телеканал «Дождь».

— Три. — Телеканал «Дождь» подходит?

— Три.

Напомните, сколько человек живет в Российской Федерации?

— Ну и что? — Больше 140 млн человек.

Вы назвали три медиа, где нет цензуры.

— Три. — Да нет, ну их больше конечно же.

Люди читают то, что их интересует,

в том числе и я читаю

то, что меня в этом смысле интересует.

Я не вижу здесь проблемы.

Ну в них нет… их больше людей не будут читать.

Их не будут читать миллионы, да?

Потому что миллионы людей это не интересует.

Очень много самоцензуры в СМИ.

Вот это точно совершенно есть.

Есть интересы акционеров.

Тоже важная вещь.

С интересами акционеров

необходимо считаться.

— Да, и иногда интересы акционеров совпадают с интересами государства.

Как например в случае акционера газеты «Комменрсантъ».

— М-м-м… Ну вы опять какую-то конкретную историю имеете в виду?

— Нет, в целом. Обратите внимание, что даже вы,

когда называли медиа без цензуры, вы не назвали «Коммерсантъ»,

медиа, в котором вы работаете.

Почему так произошло?

— Нет-нет-нет, я просто перечислял, я вам говорил…

— Вы просто не дошли?

— Да, я вам говорил, что есть

государственные СМИ, в которых есть цензура.

— Угу. — Есть СМИ, где,

конечно, главный редактор

обязан считаться с интересами акционера, да?

Ну просто в государственных СМИ акционером является государство.

Есть СМИ, в которых

цензура сидит в головах у самих журналистов,

которые работают там, допустим, редактором отдела

или самим журналистом.

Есть… Это довольно большая и…

— …запутанная система. — Хорошо, Андрей, тут вы ушли от ответа тоже, окей, мы зафиксировали.

— Еще по поводу претензий к власти.

Уровень жизни людей.

Такой претензии у вас нет к власти?

— Ну такая претензия, я думаю, всегда есть.

И конечно уровень жизни людей должен быть,

должен быть выше, но это, знаете, это…

Мы сейчас будет тогда как бы

играть в поддавки с властью, потому что

половина послания последнего было посвящено этой теме.

И власть — это те, кто

очень сильно неудовлетворен уровнем жизни людей.

И все свои силы и ресурсы

— …положит на то, чтобы эту ситуацию изменить. — Ну это же смешно.

— Ну вам смешно.

— Ну это смешно, потому что эта власть была двадцать лет, управляла страной.

На эти 20 лет пришлись

примерно 8 лет того, когда газ и нефть,

когда нефть брызжила просто из земли

и стоила космических денег.

Двадцатый год этой власти,

и 20 млн человек живут за чертой бедности в России.

Притом вы знаете коварство этой статистики, что

«за чертой бедности» — это ниже определенной суммы,

12 или 13 тысяч рублей,

а те, кто живут на условные 13 500 — это уже не черта бедности,

хотя по факту это тоже бедность.

— Ну… — Ну что вы мне хотите сказать? Что люди должны жить лучше?

— Ну я совершенно согласен, ситуация меня эта не удовлетворяет. — Нет, я хочу узнать, почему…

— Почему нет такого вопроса к власти у вас?

— Ну, потому что… — Вы сказали только про средний класс и про суды.

— Ну потому что он не стоит… Он не первоочередный для меня.

Он не стоит на первом месте в моем, так сказать, топе.

Я вам обозначил то, что я считаю очень важным для себя,

ну это тоже наверное, да.

Ну конечно люди должны жить лучше.

Они стали за эти 20 лет все-таки…

Мы, да, стали жить получше.

— Серьезно? — И заметно получше.

— Я думаю, как-то странно было бы спорить с этим, нет?

— В Москве — безусловно.

Давно ли вы были в Иркутской области?

— Нет, совсем недавно.

— Где вы были в Иркутской области?

— Ну…

В этой самой… Там, где было наводнение.

— М-м. И как вам?

— Ну примерно так же, как и везде.

— А нет ощущения, что так же, как и было?

— Трудно судить вот…

…именно про Иркутскую область,

где я провел не так уж много времени.

— Ну например, в моем родном Семибратово, в Ярославской области,

люди все-таки стали жить лучше,

и они этого, так сказать, не скрывают.

Ну да, они по-другому себя чувствуют.

— Вы сказали, что для вас в топе этих проблем не стоит.

А как для журналиста, который ездит по России

и который в целом работает для людей,

то что люди живут бедно —

а они все равно живут бедно, по-прежнему,

это может не стоять в топе?

— Потому что… Я уже объяснил вам.

Я считаю, что ситуация

в этом смысле не является драматической.

— М, все. Это ответ.

(музыкальная заставка)

— Объясните логику как человек, который наблюдает за сегодняшней властью,

почему и Путин, и вся госпропаганда