×

We use cookies to help make LingQ better. By visiting the site, you agree to our cookie policy.


image

Лолита, 29

29

Дверь освещенной ванной была приоткрыта; кроме того, сквозь жалюзи пробивался скелетообразным узором свет наружных фонарей; эти скрещивающиеся лучи проникали в темноту спальни и позволяли разобраться в следующем положении.

Одетая в одну из своих старых ночных сорочек, моя Лолита лежала на боку, спиной ко мне, посредине двуспальной постели. Ее сквозящее через легкую ткань тело и голые члены образовали короткий зигзаг. Она положила под голову обе подушки – и свою и мою; кудри были растрепаны; полоса бледного света пересекала ее верхние позвонки.

Я сбросил одежду и облачился в пижаму с той фантастической мгновенностью, которую принимаешь на веру, когда в кинематографической сценке пропускается процесс переодевания; и я уже поставил колено на край постели, как вдруг Лолита повернула голову и уставилась на меня сквозь полосатую тень.

Вот этого-то вошедший не ожидал! Вся затея с пилюлькой-люлькой (подловатое дело, entre nous soit dit) имела целью навеять сон, столь крепкий, что его целый полк не мог бы прошибить, а вот, подите же, она вперилась в меня и, с трудом ворочая языком, называла меня Варварой! Мнимая Варвара, одетая в пижаму, чересчур для нее тесную, замерла, повисая над бормочущей девочкой. Медленно, с каким-то безнадежным вздохом, Долли отвернулась, приняв свое первоначальное положение. Минуты две я стоял, напряженный, у края, как тот парижский портной, в начале века, который, сшив себе парашют, стоял, готовясь прыгнуть с Эйфелевой башни. Наконец я взгромоздился на оставленную мне узкую часть постели; осторожно потянул к себе концы и края простынь, сбитых в кучу на юге от моих каменно-холодных пяток; Лолита подняла голову и на меня уставилась.

Как я узнал впоследствии от услужливого фармацевта, лиловая пилюля не принадлежала даже к большому и знатному роду барбиталовых наркотиков: неврастенику, верящему в ее действие, она, пожалуй, помогла бы уснуть, но средство было слишком слабое, чтобы надолго уложить шуструю, хоть и усталую нимфетку. Неважно, был ли рамздэльский доктор шарлатаном или хитрецом. Важно, что я был обманут. Когда Лолита снова открыла глаза, я понял, что, даже если снотворное и подействует через час или полтора, безопасность, на которую я рассчитывал, оказалась ложной. Тихо отвернувшись, она уронила голову на подушку – на ту, которой я был несправедливо лишен. Я остался лежать неподвижно на краю бездны, вглядываясь в ее спутанные волосы и в проблески нимфеточной наготы, там, где смутно виднелась половинка ляжки или плеча, и пытаясь определить глубину ее сна по темпу ее дыхания. Прошло некоторое время; ничего не изменилось, и, набравшись смелости, я решил слегка пододвинуться к этому прелестному, с ума сводящему мерцанию. Но едва я вступил в его теплую окрестность, как ровное дыхание приостановилось, и на меня нашло ужасное подозрение, что маленькая Долорес совершенно проснулась и готова разразиться криками, если к ней прикоснусь любой частью своего жалкого, ноющего тела. Читатель, прошу тебя! Как бы тебя ни злил мягкосердечный, болезненно чувствительный, бесконечно осмотрительный герой моей книги, не пропускай этих весьма важных страниц! Вообрази меня! Меня не будет, если ты меня не вообразишь; попробуй разглядеть во мне лань, дрожащую в чаще моего собственного беззакония; давай даже улыбнемся слегка. Например, – мне негде было преклонить голову (чуть не написал: головку), и к общему моему неудобству прибавилась мерзкая изжога (от жаренного в сале картофеля, который они смеют тут называть «французским»! ).

Она опять крепко спала, моя нимфетка; однако я не дерзал пуститься в волшебное путешествие. «La Petite Dormeuse ou l'Amant Ridicule». Завтра накормлю ее теми прежними таблетками, от которых так основательно цепенела ее мать. Где они – в переднем ящичке автомобиля или в большом саквояже? Может быть, подождать часок и тогда опять попробовать подползти? Наука нимфетолепсии – точная наука. Можно ровно в секунду, если прижаться. На расстоянии в один миллиметр надо считать секунд десять. Подождем.

Нет ничего на свете шумнее американской гостиницы, – причем заметьте, наш отель считался тихим, уютным, старосветским, домашним, с потугами на «изящность быта» и все такое. Дверной стук лифта, раздававшийся в двадцати шагах к северо-востоку от моего черепа, но ощущавшийся мною столь же остро, как если бы эта железная дверца захлопывалась у меня в левом виске, чередовался с лязгом и гулом разнообразных маневров машины и длился далеко за полночь. Время от времени, сразу к востоку от моего левого уха (а лежал я навзничь, не смея повернуть более гнусную свою сторону по направлению дымчатого бедра моей соложницы), коридор наполнялся до краев жизнерадостными, звучными и нелепыми возгласами, оканчивавшимися залпом прощаний. Когда это наконец прекратилось, заработал чей-то клозет к северу от моего мозжечка. Это был мужественный, энергичный, басистый клозет, и им пользовалась большая семья. От его бурчания, стремительных излияний и долгого послесловия – дрожала стена за моим изголовием. Затем, в южном направлении от меня, кого-то стало невероятно рвать – человек душу выкашливал вместе с выпитым виски, и унитаз в его ванной, сразу за нашей, обрушивался сущей Ниагарой. Когда же наконец все водопады остановились и зачарованные охотники уснули, бульвар под окном моей бессонницы, на запад от моего бдения – благоустроенный, величавый, подчеркнуто-неторговый, обсаженный развесистыми деревьями, – выродился в презренный прогон для гигантских грузовиков, грохотавших во мгле сырой и ветреной ночи.

А между тем, меньше чем в шести вершках от меня и моей пылающей жизни находилась дымчатая Лолита! После долгого периода неподвижного бодрствования я снова стал добираться до нее щупальцами, и на этот раз скрип матраца не разбудил ее. Мне удалось пододвинуть мою тяжкую, алчущую плоть так близко, что я почуял на щеке, словно теплое дыхание, ауру ее обнаженного плеча. Тут она приподнялась, охнула, затараторила с бредовой быстротой что-то о лодках, дернула простыню и впала обратно в свое темное, цветущее, молодое бесчувствие. Она заметалась в этом обильном потоке сна, и одна голая рука, недавно коричневая, теперь лунная, с размаху легла через мое лицо. Был миг, когда я держал пленницу, но она высвободилась из моих едва наметившихся объятий, причем сделала это не сознательно, не резко, не с какой-либо личной неприязнью, а просто – с безотносительно-жалобным бормотанием ребенка, требующего полагающегося ему покоя. И все вернулось в прежнее состояние: Лолита, повернутая изогнутым хребтом к Гумберту; Гумберт, подложивший под голову руку и терзающийся вожделением и изжогой.

Последняя принудила меня пойти в ванную за глотком воды: для меня это лучшее лекарство, не считая, быть может, молока с редисками; и когда я снова вступил в диковинную, бледно-полосатую темницу, где Лолитины старые и новые одежды расположились в различных зачарованных положениях, на разных частях как бы плавучей мебели, моя невозможная дочь подняла голову и отчетливыми тоном объявила, что тоже хочет пить. Теневою рукой она взяла у меня упругий и холодный бумажный стаканчик и, направив на его край длинные свои ресницы, залпом выпила содержимое; после чего младенческим движением, исполненным большей прелести, чем сладострастнейшая ласка, маленькая Лолита вытерла губы о мое плечо. Она откинулась на свою подушку (мою я изъял, пока она пила) и немедленно опять заснула.

Я не посмел предложить ей вторую порцию снотворного, да и не расставался еще с надеждой, что первая в конце концов упрочит ее сон. Я все подступал к ней, готовый к любому огорчению; знал, что лучше ждать, но ждать был не в силах. Моя подушка пахла ее волосами. Я пододвигался к моей мерцающей голубке, останавливаясь и втягиваясь всякий раз, что она, казалось, шевелилась или собиралась шевельнуться. Ветерок из Страны Чудес уже стал влиять на мои мысли; они казались выделенными курсивом, как если бы поверхность, отражавшая их, зыблилась от этого призрачного дуновения. Временами мое сознание не в ту сторону загибалось, мое ползком перемещавшееся тело попадало в сферу сна и опять из него выползало; а раза два я ловил себя на том, что невольно начинаю издавать меланхоличный храп. Туман нежности обволакивал горы тоски. Иногда мне сдавалось, что зачарованная добыча готова на полпути встретить зачарованного ловца; что ее бедро добровольно подвигается ко мне сквозь сыпучий песок далекого, баснословного побережья; но эта дымка с ямочкой вдруг вздрагивала, и я понимал, что Лолита дальше от меня, чем когда-либо.

Я тут задерживаюсь так долго на содроганиях и подкрадываниях той давно минувшей ночи, потому что намерен доказать, что я никогда не был и никогда не мог быть брутальным мерзавцем. Нежная мечтательная область, по которой я брел, была наследием поэтов, а не притоном разбойников. Кабы я добрался до цели, мой восторг был бы весь нега: он бы свелся к внутреннему сгоранию, влажный жар которого она едва бы ощутила, даже если бы не спала. Однако я еще надеялся, что ее постепенно охватит такое полное оцепенение, что мне удастся насладиться не только одним мерцанием ее наготы. Так, между пробными приближениями и смешением чувств, преображавшим ее то в глазчатое собрание лунных бликов, то в пушистый, цветущий куст, мне снилось, что я не сплю, снилось, что таюсь в засаде.

Настало некоторое затишье перед утром в бессонной жизни гостиницы. Затем, около четырех, коридорный клозет хлынул каскадом и стукнула дверь. В самом начале шестого часа начал доходить в нескольких, так сказать, выпусках звучный монолог, происходивший на каком-то внутреннем дворе или на автомобильной стоянке. Это, собственно, был не монолог, ибо говоривший останавливался каждые несколько секунд для того, чтобы выслушать подразумеваемого собеседника, чей голос не достигал меня, вследствие чего никакого настоящего смысла нельзя было извлечь из слышимой половины беседы. Ее будничные интонации, однако, расчистили путь рассвету, и комната уже наполнилась сиренево-серой мутью, когда несколько трудолюбивых уборных стали действовать одна за другой и гремящий, воющий лифт стал ходить вверх и вниз; несколько минут я уныло дремал, и Шарлотта была русалкой в зеленоватом водоеме, и где-то в коридоре рано вставший пастор кому-то сказал сочным голосом: «с добрым утречком!», – и птицы возились в листве, и вот – Лолита зевнула.

Девственно-холодные госпожи присяжные! Я полагал, что пройдут месяцы, если не годы, прежде чем я посмею открыться маленькой Долорес Гейз; но к шести часам она совсем проснулась, а уже в четверть седьмого стала в прямом смысле моей любовницей. Я сейчас вам скажу что-то очень странное: это она меня совратила.

Услышав ее первый утренний зевок, я изобразил спящего, красивым профилем обращенного к ней. По правде сказать, я совершенно не знал, как быть. Не возмутится ли она, найдя меня рядом, а не на запасной койке? Что она сделает – заберет одежду и запрется в ванной? Потребует, чтобы ее немедленно отвезли в Рамздэль? В больницу к матери? Обратно в лагерь? Но моя Лолиточка была резвой девчонкой, и когда она издала тот сдавленный смешок, который я так любил, я понял, что она до этого созерцала меня играющими глазами. Она скатилась на мою сторону, и ее теплые русые кудри пришлись на мою правую ключицу. Я довольно бездарно имитировал пробуждение. Сперва мы лежали тихо. Я тихо гладил ее по волосам, и мы тихо целовались. Меня привело в какое-то блаженное смущение то, что ее поцелуй отличался несколько комическими утонченностями в смысле трепетания пытливого жала, из чего я заключил, что ее натренировала в раннем возрасте какая-нибудь маленькая лесбиянка. Таким изощрениям никакой Чарли не мог ее научить! Как бы желая посмотреть, насытился ли я и усвоил ли обещанный давеча урок, она слегка откинулась, наблюдая за мной. Щеки у нее разгорелись, пухлая нижняя губа блестела, мой распад был близок. Вдруг, со вспышкой хулиганского веселья (признак нимфетки! ), она приложила рот к моему уху – но рассудок мой долго не мог разбить на слова жаркий гул ее шепота, и она его прерывала смехом, и смахивала кудри с лица, и снова пробовала, и удивительное чувство, что живу в фантастическом, только что созданном, сумасшедшем мире, где все дозволено, медленно охватывало меня по мере того, как я начинал догадываться, что именно мне предлагалось. Я ответил, что не знаю, о какой игре идет речь, – не знаю, во что она с Чарли играла. «Ты хочешь сказать, что ты никогда —?», начала она, пристально глядя на меня с гримасой отвращения и недоверия. «Ты – значит, никогда —?» начала она снова. Я воспользовался передышкой, чтобы потыкаться лицом в разные нежные места. «Перестань», гнусаво взвизгнула она, поспешно убирая коричневое плечо из-под моих губ. (Весьма курьезным образом Лолита считала – и продолжала долго считать – все прикосновения, кроме поцелуя в губы да простого полового акта, либо «слюнявой романтикой», либо «патологией».)

«То есть, ты никогда», продолжала она настаивать (теперь стоя на коленях надо мной), «никогда не делал этого, когда был мальчиком?»

«Никогда», ответил я с полной правдивостью.

«Прекрасно», сказала Лолита, «так посмотри, как это делается».

Я, однако, не стану докучать ученому читателю подробным рассказом о Лолитиной самонадеянности. Достаточно будет сказать, что ни следа целомудрия не усмотрел перекошенный наблюдатель в этой хорошенькой, едва сформировавшейся, девочке, которую в конец развратили навыки современных ребят, совместное обучение, жульнические предприятия вроде гэрл-скаутских костров и тому подобное. Для нее чисто механический половой акт был неотъемлемой частью тайного мира подростков, неведомого взрослым. Как поступают взрослые, чтобы иметь детей, это совершенно ее не занимало. Жезлом моей жизни Лолиточка орудовала необыкновенно энергично и деловито, как если бы это было бесчувственное приспособление, никак со мною не связанное. Ей, конечно, страшно хотелось поразить меня молодецкими ухватками малолетней шпаны, но она была не совсем готова к некоторым расхождениям между детским размером и моим. Только самолюбие не позволяло ей бросить начатое, ибо я, в диком своем положении, прикидывался безнадежным дураком и предоставлял ей самой трудиться – по крайней мере пока еще мог выносить свое невмешательство. Но все это, собственно, не относится к делу; я не интересуюсь половыми вопросами. Всякий может сам представить себе те или иные проявления нашей животной жизни. Другой, великий подвиг манит меня: определить раз навсегда гибельное очарование нимфеток.

29 29 29

Дверь освещенной ванной была приоткрыта; кроме того, сквозь жалюзи пробивался скелетообразным узором свет наружных фонарей; эти скрещивающиеся лучи проникали в темноту спальни и позволяли разобраться в следующем положении. The door of the lighted bathroom was ajar; moreover, the light of the outside lanterns was shining through the blinds in a skeleton-like pattern; these crossing rays penetrated the darkness of the bedroom and made out the next position.

Одетая в одну из своих старых ночных сорочек, моя Лолита лежала на боку, спиной ко мне, посредине двуспальной постели. Dressed in one of her old nightgowns, my Lolita lay on her side, her back to me, in the middle of the double bed. Ее сквозящее через легкую ткань тело и голые члены образовали короткий зигзаг. Her squirming body and bare cock formed a short zigzag through the light fabric. Она положила под голову обе подушки – и свою и мою; кудри были растрепаны; полоса бледного света пересекала ее верхние позвонки. She had put both pillows, hers and mine, under her head; her curls were mussed; a streak of pale light crossed her upper vertebrae.

Я сбросил одежду и облачился в пижаму с той фантастической мгновенностью, которую принимаешь на веру, когда в кинематографической сценке пропускается процесс переодевания; и я уже поставил колено на край постели, как вдруг Лолита повернула голову и уставилась на меня сквозь полосатую тень. I threw off my clothes and put on my pajamas with that fantastic instantaneousness one takes for granted when a cinematic scene skips the process of changing clothes; and I had already put my knee on the edge of the bed when suddenly Lolita turned her head and stared at me through the striped shadow.

Вот этого-то вошедший не ожидал! Вся затея с пилюлькой-люлькой (подловатое дело, entre nous soit dit) имела целью навеять сон, столь крепкий, что его целый полк не мог бы прошибить, а вот, подите же, она вперилась в меня и, с трудом ворочая языком, называла меня Варварой! The whole thing with the pill-cradle (a sneaky business, entre nous soit dit) was intended to induce a sleep so strong that a whole regiment would not have been able to break it, and yet, lo and behold, she stared at me, and, hardly able to move her tongue, called me Barbara! Мнимая Варвара, одетая в пижаму, чересчур для нее тесную, замерла, повисая над бормочущей девочкой. The imaginary Barbara, dressed in pajamas too tight for her, froze, hovering over the mumbling girl. Медленно, с каким-то безнадежным вздохом, Долли отвернулась, приняв свое первоначальное положение. Slowly, with a sort of hopeless sigh, Dolly turned away, assuming her original position. Минуты две я стоял, напряженный, у края, как тот парижский портной, в начале века, который, сшив себе парашют, стоял, готовясь прыгнуть с Эйфелевой башни. For a minute or two I stood, tense, at the edge, like that Parisian tailor, at the turn of the century, who, having sewn himself a parachute, stood preparing to jump from the Eiffel Tower. Наконец я взгромоздился на оставленную мне узкую часть постели; осторожно потянул к себе концы и края простынь, сбитых в кучу на юге от моих каменно-холодных пяток; Лолита подняла голову и на меня уставилась. At last I climbed onto the narrow part of the bed that had been left to me; I gingerly pulled the ends and edges of the sheets piled south of my stone-cold heels toward me; Lolita raised her head and stared at me.

Как я узнал впоследствии от услужливого фармацевта, лиловая пилюля не принадлежала даже к большому и знатному роду барбиталовых наркотиков: неврастенику, верящему в ее действие, она, пожалуй, помогла бы уснуть, но средство было слишком слабое, чтобы надолго уложить шуструю, хоть и усталую нимфетку. As I learned later from an obliging pharmacist, the purple pill did not even belong to the great and noble genus of barbital drugs: it might have helped a neurasthenic believing in its effect to sleep, but the remedy was too weak to put the nimble, though tired nymphet for a long time. Неважно, был ли рамздэльский доктор шарлатаном или хитрецом. It didn't matter whether the Ramsdell doctor was a quack or a trickster. Важно, что я был обманут. Когда Лолита снова открыла глаза, я понял, что, даже если снотворное и подействует через час или полтора, безопасность, на которую я рассчитывал, оказалась ложной. When Lolita opened her eyes again, I realized that even if the sleeping pills took an hour or an hour and a half to take effect, the safety I had hoped for was false. Тихо отвернувшись, она уронила голову на подушку – на ту, которой я был несправедливо лишен. Turning away quietly, she dropped her head onto the pillow - the one I had been unjustly deprived of. Я остался лежать неподвижно на краю бездны, вглядываясь в ее спутанные волосы и в проблески нимфеточной наготы, там, где смутно виднелась половинка ляжки или плеча, и пытаясь определить глубину ее сна по темпу ее дыхания. I remained lying motionless on the edge of the abyss, gazing into her tangled hair and the glimpses of nymphet nakedness where half a thigh or shoulder was vaguely visible, and trying to determine the depth of her sleep by the pace of her breathing. Прошло некоторое время; ничего не изменилось, и, набравшись смелости, я решил слегка пододвинуться к этому прелестному, с ума сводящему мерцанию. Some time passed; nothing changed, and, plucking up my courage, I decided to move a little closer to that lovely, maddening shimmer. Но едва я вступил в его теплую окрестность, как ровное дыхание приостановилось, и на меня нашло ужасное подозрение, что маленькая Долорес совершенно проснулась и готова разразиться криками, если к ней прикоснусь любой частью своего жалкого, ноющего тела. But scarcely had I entered its warm environs when the steady breathing paused, and a horrible suspicion came over me that little Dolores was quite awake and ready to burst into screams if touched by any part of my wretched, aching body. Читатель, прошу тебя! Как бы тебя ни злил мягкосердечный, болезненно чувствительный, бесконечно осмотрительный герой моей книги, не пропускай этих весьма важных страниц! No matter how much the soft-hearted, painfully sensitive, infinitely cautious hero of my book makes you angry, don't skip these very important pages! Вообрази меня! Меня не будет, если ты меня не вообразишь; попробуй разглядеть во мне лань, дрожащую в чаще моего собственного беззакония; давай даже улыбнемся слегка. I will not be there unless you imagine me; try to discern in me a doe trembling in the thicket of my own iniquity; let us even smile a little. Например, – мне негде было преклонить голову (чуть не написал: головку), и к общему моему неудобству прибавилась мерзкая изжога (от жаренного в сале картофеля, который они смеют тут называть «французским»! ).

Она опять крепко спала, моя нимфетка; однако я не дерзал пуститься в волшебное путешествие. She slept soundly again, my nymphet; but I did not dare to embark on a magical journey. «La Petite Dormeuse ou l'Amant Ridicule». Завтра накормлю ее теми прежними таблетками, от которых так основательно цепенела ее мать. Tomorrow I'll feed her those old pills that made her mother so thoroughly numb. Где они – в переднем ящичке автомобиля или в большом саквояже? Может быть, подождать часок и тогда опять попробовать подползти? Наука нимфетолепсии – точная наука. Можно ровно в секунду, если прижаться. You can do it in a second if you cuddle. На расстоянии в один миллиметр надо считать секунд десять. Подождем.

Нет ничего на свете шумнее американской гостиницы, – причем заметьте, наш отель считался тихим, уютным, старосветским, домашним, с потугами на «изящность быта» и все такое. Дверной стук лифта, раздававшийся в двадцати шагах к северо-востоку от моего черепа, но ощущавшийся мною столь же остро, как если бы эта железная дверца захлопывалась у меня в левом виске, чередовался с лязгом и гулом разнообразных маневров машины и длился далеко за полночь. The clang of the elevator door, which sounded twenty paces northeast of my skull, but which I felt as keenly as if that iron door had slammed into my left temple, alternated with the clang and hum of the various maneuvers of the machine and lasted well past midnight. Время от времени, сразу к востоку от моего левого уха (а лежал я навзничь, не смея повернуть более гнусную свою сторону по направлению дымчатого бедра моей соложницы), коридор наполнялся до краев жизнерадостными, звучными и нелепыми возгласами, оканчивавшимися залпом прощаний. From time to time, immediately to the east of my left ear (and as I lay supine, not daring to turn my more vile side in the direction of the smoky thigh of my coed), the corridor was filled to the brim with cheerful, sonorous, and ridiculous exclamations, ending in a volley of farewells. Когда это наконец прекратилось, заработал чей-то клозет к северу от моего мозжечка. When it finally stopped, someone's cloze north of my cerebellum kicked in. Это был мужественный, энергичный, басистый клозет, и им пользовалась большая семья. It was a masculine, energetic, bassy clobber and was used by a large family. От его бурчания, стремительных излияний и долгого послесловия – дрожала стена за моим изголовием. His mutterings, rapid-fire outpourings, and long afterword made the wall behind my headboard shake. Затем, в южном направлении от меня, кого-то стало невероятно рвать – человек душу выкашливал вместе с выпитым виски, и унитаз в его ванной, сразу за нашей, обрушивался сущей Ниагарой. Then, to the south of me, someone started vomiting unbelievably - the man was coughing up his soul along with the whiskey he'd drunk, and the toilet in his bathroom, just behind ours, was caving in like Niagara. Когда же наконец все водопады остановились и зачарованные охотники уснули, бульвар под окном моей бессонницы, на запад от моего бдения – благоустроенный, величавый, подчеркнуто-неторговый, обсаженный развесистыми деревьями, – выродился в презренный прогон для гигантских грузовиков, грохотавших во мгле сырой и ветреной ночи. When at last all the waterfalls stopped and the enchanted hunters fell asleep, the boulevard beneath my insomniac window to the west of my vigil - landscaped, stately, emphatically nontradable, lined with towering trees - degenerated into a despicable run for giant trucks rumbling through the darkness of a damp and windy night.

А между тем, меньше чем в шести вершках от меня и моей пылающей жизни находилась дымчатая Лолита! После долгого периода неподвижного бодрствования я снова стал добираться до нее щупальцами, и на этот раз скрип матраца не разбудил ее. After a long period of motionless wakefulness, I began to reach her with my tentacles again, and this time the creak of the mattress did not wake her. Мне удалось пододвинуть мою тяжкую, алчущую плоть так близко, что я почуял на щеке, словно теплое дыхание, ауру ее обнаженного плеча. I managed to pull my heavy, thirsty flesh so close that I felt the aura of her exposed shoulder on my cheek like a warm breath. Тут она приподнялась, охнула, затараторила с бредовой быстротой что-то о лодках, дернула простыню и впала обратно в свое темное, цветущее, молодое бесчувствие. Она заметалась в этом обильном потоке сна, и одна голая рука, недавно коричневая, теперь лунная, с размаху легла через мое лицо. She stirred in that copious stream of sleep, and one bare hand, recently brown, now moonlit, lay across my face with a sweep. Был миг, когда я держал пленницу, но она высвободилась из моих едва наметившихся объятий, причем сделала это не сознательно, не резко, не с какой-либо личной неприязнью, а просто – с безотносительно-жалобным бормотанием ребенка, требующего полагающегося ему покоя. There was a moment when I held the prisoner, but she broke free from my barely hinted embrace, and did so not deliberately, not harshly, not with any personal animosity, but simply - with the irrelevant-pitying muttering of a child demanding its due rest. И все вернулось в прежнее состояние: Лолита, повернутая изогнутым хребтом к Гумберту; Гумберт, подложивший под голову руку и терзающийся вожделением и изжогой. And everything returned to its former state: Lolita, turned with her curved spine toward Humbert; Humbert, with his hand under his head and tormented by lust and heartburn.

Последняя принудила меня пойти в ванную за глотком воды: для меня это лучшее лекарство, не считая, быть может, молока с редисками; и когда я снова вступил в диковинную, бледно-полосатую темницу, где Лолитины старые и новые одежды расположились в различных зачарованных положениях, на разных частях как бы плавучей мебели, моя невозможная дочь подняла голову и отчетливыми тоном объявила, что тоже хочет пить. The latter compelled me to go to the bathroom for a sip of water: it is the best medicine for me, apart, perhaps, from milk and radishes; and as I re-entered the outlandish, pale-striped dungeon, where Lolitina's old and new clothes were arranged in various enchanted positions, on different parts of the seemingly floating furniture, my impossible daughter raised her head and announced in distinct tones that she was thirsty too. Теневою рукой она взяла у меня упругий и холодный бумажный стаканчик и, направив на его край длинные свои ресницы, залпом выпила содержимое; после чего младенческим движением, исполненным большей прелести, чем сладострастнейшая ласка, маленькая Лолита вытерла губы о мое плечо. With a shadowy hand she took the firm and cold paper cup from me, and, directing her long eyelashes at its edge, drank the contents in a gulp; after which, with an infantile movement more adorable than the most voluptuous caress, little Lolita wiped her lips on my shoulder. Она откинулась на свою подушку (мою я изъял, пока она пила) и немедленно опять заснула.

Я не посмел предложить ей вторую порцию снотворного, да и не расставался еще с надеждой, что первая в конце концов упрочит ее сон. I didn't dare offer her a second dose of sleeping pills, and I hadn't yet given up hope that the first one would eventually solidify her sleep. Я все подступал к ней, готовый к любому огорчению; знал, что лучше ждать, но ждать был не в силах. I kept approaching her, ready for any upset; I knew it was better to wait, but I couldn't wait. Моя подушка пахла ее волосами. Я пододвигался к моей мерцающей голубке, останавливаясь и втягиваясь всякий раз, что она, казалось, шевелилась или собиралась шевельнуться. I moved closer to my shimmering dove, stopping and retracting whenever she seemed to move or was about to move. Ветерок из Страны Чудес уже стал влиять на мои мысли; они казались выделенными курсивом, как если бы поверхность, отражавшая их, зыблилась от этого призрачного дуновения. The breeze from Wonderland had already begun to affect my thoughts; they seemed italicized, as if the surface that reflected them were rippling with that ghostly breeze. Временами мое сознание не в ту сторону загибалось, мое ползком перемещавшееся тело попадало в сферу сна и опять из него выползало; а раза два я ловил себя на том, что невольно начинаю издавать меланхоличный храп. At times my consciousness bent in the wrong direction, my crawling body entered the sphere of sleep and again crawled out of it; and twice I caught myself involuntarily beginning to utter a melancholy snore. Туман нежности обволакивал горы тоски. A fog of tenderness enveloped the mountains of longing. Иногда мне сдавалось, что зачарованная добыча готова на полпути встретить зачарованного ловца; что ее бедро добровольно подвигается ко мне сквозь сыпучий песок далекого, баснословного побережья; но эта дымка с ямочкой вдруг вздрагивала, и я понимал, что Лолита дальше от меня, чем когда-либо. Sometimes it seemed to me that the enchanted prey was halfway ready to meet the enchanted catcher; that her thigh was moving willingly toward me through the loose sand of a distant, fabled coast; but that dimpled haze would suddenly shudder, and I would realize that Lolita was farther from me than ever.

Я тут задерживаюсь так долго на содроганиях и подкрадываниях той давно минувшей ночи, потому что намерен доказать, что я никогда не был и никогда не мог быть брутальным мерзавцем. I linger here so long on the shudders and sneaks of that long ago night because I intend to prove that I never was and never could be a brutal creep. Нежная мечтательная область, по которой я брел, была наследием поэтов, а не притоном разбойников. The gentle, dreamy region I was wandering through was the legacy of poets, not a den of brigands. Кабы я добрался до цели, мой восторг был бы весь нега: он бы свелся к внутреннему сгоранию, влажный жар которого она едва бы ощутила, даже если бы не спала. Had I reached my destination, my delight would have been all negative: it would have been reduced to internal combustion, the moist heat of which she would scarcely have felt even if she had been awake. Однако я еще надеялся, что ее постепенно охватит такое полное оцепенение, что мне удастся насладиться не только одним мерцанием ее наготы. However, I still hoped that she would gradually be seized by such a complete stupor that I would be able to enjoy more than just a mere flicker of her nakedness. Так, между пробными приближениями и смешением чувств, преображавшим ее то в глазчатое собрание лунных бликов, то в пушистый, цветущий куст, мне снилось, что я не сплю, снилось, что таюсь в засаде. So, between the tentative approximations and the mingling of senses that transformed her now into an ocular collection of moonbeams or a fluffy, flowering bush, I dreamed that I was awake, dreamed that I was lurking in ambush.

Настало некоторое затишье перед утром в бессонной жизни гостиницы. There was some lull before morning in the sleepless life of the inn. Затем, около четырех, коридорный клозет хлынул каскадом и стукнула дверь. Then, around four, the corridor cloze cascaded and the door banged shut. В самом начале шестого часа начал доходить в нескольких, так сказать, выпусках звучный монолог, происходивший на каком-то внутреннем дворе или на автомобильной стоянке. At the very beginning of the sixth hour, a sonorous monologue, taking place in some courtyard or car lot, began to reach in several, so to speak, editions. Это, собственно, был не монолог, ибо говоривший останавливался каждые несколько секунд для того, чтобы выслушать подразумеваемого собеседника, чей голос не достигал меня, вследствие чего никакого настоящего смысла нельзя было извлечь из слышимой половины беседы. It was not really a monologue, for the speaker stopped every few seconds to listen to the implied interlocutor, whose voice did not reach me, so that no real meaning could be extracted from the audible half of the conversation. Ее будничные интонации, однако, расчистили путь рассвету, и комната уже наполнилась сиренево-серой мутью, когда несколько трудолюбивых уборных стали действовать одна за другой и гремящий, воющий лифт стал ходить вверх и вниз; несколько минут я уныло дремал, и Шарлотта была русалкой в зеленоватом водоеме, и где-то в коридоре рано вставший пастор кому-то сказал сочным голосом: «с добрым утречком!», – и птицы возились в листве, и вот – Лолита зевнула.

Девственно-холодные госпожи присяжные! Я полагал, что пройдут месяцы, если не годы, прежде чем я посмею открыться маленькой Долорес Гейз; но к шести часам она совсем проснулась, а уже в четверть седьмого стала в прямом смысле моей любовницей. I supposed it would be months, if not years, before I dared to reveal myself to little Dolores Gaze; but by six o'clock she was quite awake, and at a quarter past seven she was literally my mistress. Я сейчас вам скажу что-то очень странное: это она меня совратила. I'm about to tell you something very strange: she's the one who seduced me.

Услышав ее первый утренний зевок, я изобразил спящего, красивым профилем обращенного к ней. Hearing her first morning yawn, I pictured sleeping, beautiful profile facing her. По правде сказать, я совершенно не знал, как быть. Не возмутится ли она, найдя меня рядом, а не на запасной койке? Wouldn't she resent finding me around instead of in the spare bunk? Что она сделает – заберет одежду и запрется в ванной? Потребует, чтобы ее немедленно отвезли в Рамздэль? В больницу к матери? Обратно в лагерь? Но моя Лолиточка была резвой девчонкой, и когда она издала тот сдавленный смешок, который я так любил, я понял, что она до этого созерцала меня играющими глазами. But my Lolitochka was a frisky girl, and when she let out that suppressed laugh I loved so much, I realized that she had been contemplating me before with playful eyes. Она скатилась на мою сторону, и ее теплые русые кудри пришлись на мою правую ключицу. Я довольно бездарно имитировал пробуждение. I faked waking up rather mediocrely. Сперва мы лежали тихо. Я тихо гладил ее по волосам, и мы тихо целовались. Меня привело в какое-то блаженное смущение то, что ее поцелуй отличался несколько комическими утонченностями в смысле трепетания пытливого жала, из чего я заключил, что ее натренировала в раннем возрасте какая-нибудь маленькая лесбиянка. I was led into some blissful embarrassment by the fact that her kiss was characterized by a somewhat comic subtlety in the sense of a fluttering inquisitive sting, from which I concluded that she had been trained at an early age by some little lesbian. Таким изощрениям никакой Чарли не мог ее научить! Как бы желая посмотреть, насытился ли я и усвоил ли обещанный давеча урок, она слегка откинулась, наблюдая за мной. As if wanting to see if I was satiated and had learned the lesson promised the other day, she leaned back slightly, watching me. Щеки у нее разгорелись, пухлая нижняя губа блестела, мой распад был близок. Her cheeks flared, her plump lower lip glistened, my disintegration was near. Вдруг, со вспышкой хулиганского веселья (признак нимфетки! Suddenly, with a flash of hooligan fun (the sign of a nymphet! ), она приложила рот к моему уху – но рассудок мой долго не мог разбить на слова жаркий гул ее шепота, и она его прерывала смехом, и смахивала кудри с лица, и снова пробовала, и удивительное чувство, что живу в фантастическом, только что созданном, сумасшедшем мире, где все дозволено, медленно охватывало меня по мере того, как я начинал догадываться, что именно мне предлагалось. ), she put her mouth to my ear-but my mind could not break the hot hum of her whisper into words for a long time, and she interrupted it with a laugh, and brushed her curls from her face, and tried again, and the wonderful feeling that I was living in a fantastic, newly created, crazy world where everything was allowed, slowly overtook me as I began to guess what was being offered to me. Я ответил, что не знаю, о какой игре идет речь, – не знаю, во что она с Чарли играла. I replied that I didn't know what game we were talking about - I didn't know what she and Charlie were playing. «Ты хочешь сказать, что ты никогда —?», начала она, пристально глядя на меня с гримасой отвращения и недоверия. "You mean you've never -?" she began, looking at me intently with a grimace of disgust and disbelief. «Ты – значит, никогда —?» начала она снова. Я воспользовался передышкой, чтобы потыкаться лицом в разные нежные места. I took advantage of the respite to poke my face in various tender places. «Перестань», гнусаво взвизгнула она, поспешно убирая коричневое плечо из-под моих губ. "Stop it," she bellowed, hastily removing her brown shoulder from under my lips. (Весьма курьезным образом Лолита считала – и продолжала долго считать – все прикосновения, кроме поцелуя в губы да простого полового акта, либо «слюнявой романтикой», либо «патологией».) (Quite curiously, Lolita considered - and continued to consider for a long time - all touching, except for a kiss on the lips and simple intercourse, either "drooling romance" or "pathology.")

«То есть, ты никогда», продолжала она настаивать (теперь стоя на коленях надо мной), «никогда не делал этого, когда был мальчиком?»

«Никогда», ответил я с полной правдивостью.

«Прекрасно», сказала Лолита, «так посмотри, как это делается».

Я, однако, не стану докучать ученому читателю подробным рассказом о Лолитиной самонадеянности. I will not, however, bore the learned reader with a detailed account of Lolita's arrogance. Достаточно будет сказать, что ни следа целомудрия не усмотрел перекошенный наблюдатель в этой хорошенькой, едва сформировавшейся, девочке, которую в конец развратили навыки современных ребят, совместное обучение, жульнические предприятия вроде гэрл-скаутских костров и тому подобное. Suffice it to say that not a trace of chastity was seen by the skewed observer in this pretty, barely formed, girl who had been utterly corrupted by the skills of modern boys, co-education, rogue enterprises like Girl Scout campfires and the like. Для нее чисто механический половой акт был неотъемлемой частью тайного мира подростков, неведомого взрослым. For her, the purely mechanical sexual act was an integral part of the secret world of adolescence, unknown to adults. Как поступают взрослые, чтобы иметь детей, это совершенно ее не занимало. What adults do to have children didn't occupy her at all. Жезлом моей жизни Лолиточка орудовала необыкновенно энергично и деловито, как если бы это было бесчувственное приспособление, никак со мною не связанное. Lolitochka wielded the rod of my life with unusual vigor and businesslike efficiency, as if it were an insensitive device that had nothing to do with me. Ей, конечно, страшно хотелось поразить меня молодецкими ухватками малолетней шпаны, но она была не совсем готова к некоторым расхождениям между детским размером и моим. She was eager to impress me with the youthful grasp of a juvenile brat, but she wasn't quite ready for some of the discrepancies between the child's size and mine. Только самолюбие не позволяло ей бросить начатое, ибо я, в диком своем положении, прикидывался безнадежным дураком и предоставлял ей самой трудиться – по крайней мере пока еще мог выносить свое невмешательство. It was only self-love that prevented her from quitting, for I, in my wild state of mind, pretended to be a hopeless fool and let her do the work herself-at least as long as I could bear my non-interference. Но все это, собственно, не относится к делу; я не интересуюсь половыми вопросами. But all of that is actually irrelevant; I'm not interested in sexual matters. Всякий может сам представить себе те или иные проявления нашей животной жизни. Anyone can imagine for himself the particular manifestations of our animal life. Другой, великий подвиг манит меня: определить раз навсегда гибельное очарование нимфеток. Another, great feat beckons me: to determine once and for all the ruinous allure of nymphets.