Глава 1 - 5

Я подхожу к ним со своим бокалом, Гуталин сгребает меня за куртку, сажает за столик и говорит:

- Садись, Рыжий!

Садись, слуга сатаны! Люблю тебя. Поплачем о грехах человеческих. Горько восплачем!

- Восплачем, - говорю.

- Глотнем слез греха.

- Ибо грядет день, - возвещает Гуталин.

- Ибо взнуздан уже конь бледный, и уже вложил ногу в стремя всадник его. И тщетны молитвы продавшихся сатане. И спасутся только ополчившиеся на него. Вы, дети человеческие, сатаною прельщенные, сатанинскими игрушками играющие, сатанинских сокровищ взалкавшие, - вам говорю: слепые! Опомнитесь, сволочи, пока не поздно! Растопчите дьявольские бирюльки! - Тут он вдруг замолчал, словно забыл, как будет дальше. - А выпить мне здесь дадут? - Спросил он уже другим голосом. - Или где это я?.. Знаешь, Рыжий, опять меня с работы поперли. Агитатор, говорят. Я им объясняю: опомнитесь, сами, слепые, в пропасть валитесь и других слепцов за собой тянете! Смеются. Ну, я дал управляющему по харе и ушел. Посадят теперь. А за что?

Подошел Дик, поставил на стол бутылку.

- Сегодня я плачу!

- крикнул я Эрнесту.

Дик на меня скосился.

- Все законно, - говорю.

- Премию будем пропивать.

- В Зону ходили?

- спрашивает Дик. - Что-нибудь вынесли?

- Полную "пустышку", - говорю я. - На алтарь науки. И полные штаны вдобавок. Ты разливать будешь или нет?

- "Пустышку"!.. - горестно гудит Гуталин. - За какую-то "пустышку" жизнью своей рисковал! Жив остался, но в мир принес еще одно дьявольское изделие... А как ты можешь знать, Рыжий, сколько горя и греха...

- Засохни, Гуталин, - говорю я ему строго.

- Пей и веселись, что я живой вернулся. За удачу, ребята!

Хорошо пошло за удачу.

Гуталин совсем раскис, сидит, плачет, течет у него из глаз как из водопроводного крана. Ничего, я его знаю. Это у него стадия такая: обливаться слезами и проповедовать, что Зона, мол, есть дьявольский соблазн, выносить из нее ничего нельзя, а что уже вынесли, - вернуть обратно и жить так, будто Зоны вовсе нет. Дьяволово, мол, дьяволу.

Я его люблю, Гуталина.

Я вообще чудаков люблю. У него когда деньги есть, он у кого попало хабар скупает, не торгуясь, за сколько спросят, а потом ночью прет этот хабар обратно, в Зону, и там закапывает... Во ревет-то, господи!

Ну ничего, он еще разойдется.

- А что это такое: полная "пустышка"? - спрашивает Дик. - Просто "пустышку" я знаю, а вот что такое полная? Первый раз слышу.

Я ему объяснил.

Он головой покачал, губами почмокал.

- Да, - говорит.

- Это интересно. Это, - говорит, - что-то новенькое. А с кем ты ходил? С русским?

- Да, - отвечаю.

- С Кириллом и с Тендером. Знаешь, наш лаборант.

- Намучился с ними, наверное...

- Ничего подобного.

Вполне прилично держались ребята. Особенно Кирилл. Прирожденный сталкер, - говорю. - Ему бы опыта побольше, торопливость с него эту ребячью сбить, я бы с ним каждый день в Зону ходил.

- И каждую ночь?

- спрашивает он с пьяным смешком.

- Ты это брось, - говорю.

- Шутки шутками...

- Знаю, - говорит он.

- Шутки шутками, а за такое можно и схлопотать. Считай, что я тебе должен две плюхи...

- Кому две плюхи?

- встрепенулся Гуталин. - Который здесь?

Схватили мы его за руки, еле усадили.

Дик ему сигарету в зубы вставил и зажигалку поднес. Успокоили. А народу тем временем все прибавляется. Стойку уже облепили, многие столики заняты. Эрнест своих девок кликнул, бегают они, разносят кому что: кому пива, кому коктейлей, кому чистого. Я смотрю, последнее время в городе много незнакомых появилось, все больше какие-то молокососы в пестрых шарфах до полу. Я сказал об этом Дику. Дик кивнул.

- А как же, - говорит.

- Начинается большое строительство. Институт три новых здания закладывает, а кроме того, Зону собираются стеной огородить от кладбища до старого ранчо. Хорошие времена для сталкеров кончаются...

- А когда они у сталкеров были?

- говорю.

А сам думаю: "Вот тебе и на, что еще за новости? Значит, теперь не подработаешь. Ну что ж, может, это и к лучшему, соблазна меньше. Буду ходить в Зону днем, как порядочный, - деньги, конечно, не те, но зато куда безопаснее: "галоша", спецкостюм, то-се, и на патрулей наплевать... Прожить можно и на зарплату, а выпивать буду на премиальные". И такая меня тоска взяла! Опять каждый грош считать: это можно себе позволить, это нельзя себе позволить, Гуте на любую тряпку копи, в бар не ходи, ходи в кино... И серо все, серо. Каждый день серо, и каждый вечер, и каждую ночь.

Сижу я так, думаю, а Дик над ухом гудит:

- Вчера в гостинице зашел я в бар принять ночной колпачок, сидят какие-то новые.

Сразу они мне не понравились. Подсаживается один ко мне и заводит разговор издалека, дает понять, что он меня знает, знает, кто я, где работаю, и намекает, что готов хорошо оплачивать разнообразные услуги...

- Шпик, - говорю я. Не очень мне интересно было это, шпиков я здесь навидался и разговоров насчет услуг наслышался.

- Нет, милый мой, не шпик.

Ты послушай. Я немножко с ним побеседовал, осторожно, конечно, дурачка такого состроил. Его интересуют кое-какие предметы в Зоне, и при этом предметы серьезные. Аккумуляторы, "зуда", "черные брызги" и прочая бижутерия ему не нужна. А на то, что ему нужно, он только намекал.

- Так что же ему нужно?

- спрашиваю я.

- "Ведьмин студень", как я понял, - говорит Дик и странно как-то на меня смотрит. - Ах, "ведьмин студень" ему нужен! - говорю я. - А "смерть-лампа" ему, случайно, не нужна? - Я его тоже так спросил.

- Ну?

- Представь себе, нужна.

- Да?

- говорю я.

- Ну так пусть сам и добывает все это. Это же раз плюнуть! "Ведьмина студня" вон полные подвалы, бери ведро да зачерпывай. Похороны за свой счет.

Дик молчит, смотрит на меня исподлобья и даже не улыбается.

Что за черт, нанять он меня хочет, что ли? И тут до меня дошло.

- Подожди, - говорю.

- Кто же это такой был? "Студень" запрещено даже в институте изучать... - Правильно, - говорит Дик неторопливо, а сам все на меня смотрит.

- Исследования, представляющие потенциальную опасность для человечества. Понял теперь, кто это?

Ничего я не понимал.

- Пришельцы, что ли?

- говорю.

Он расхохотался, похлопал меня по руке и говорит:

- Давай-ка лучше выпьем, простая ты душа!

- Давай, - говорю, но злюсь.

Тоже мне нашли себе простую душу, сукины дети! - Эй, - говорю, - Гуталин! Хватит спать, давай выпьем.

Нет, спит Гуталин.

Положил свою черную ряшку на черный столик и спит, руки до полу свесил. Выпили мы с Диком без Гуталина.

- Ну ладно, - говорю.

- Простая я там душа или сложная, а про этого типа я бы тут же донес куда следует. Уж на что я не люблю полицию, а сам бы пошел и донес.

- Угу, - говорит Дик.

- А тебя бы в полиции спросили: а почему, собственно, оный тип именно к вам обратился? А?

Я помотал головой:

- Все равно.

Ты, толстый боров, в городе третий год, а в Зоне ни разу не был, "ведьмин студень" только в кино видел, а посмотрел бы ты его в натуре, да что он с человеком делает, ты бы тут же и обгадился. Это, милок, страшная штука, ее из Зоны выносить нельзя... Сам знаешь, сталкеры - люди грубые, им только капусту подавай, да побольше, но на такое даже покойный Слизняк не пошел бы. Стервятник Барбридж на такое не пойдет... Я даже представить себе боюсь, кому и для чего "ведьмин студень" может понадобиться... - Что ж, - говорит Дик.

- Все это правильно. Только мне, понимаешь, не хочется, чтобы в одно прекрасное утро нашли меня в постельке покончившего жизнь самоубийством. Я не сталкер, однако человек тоже грубый и деловой, и жить, понимаешь, люблю. Давно живу, привык уже...

Тут Эрнест вдруг заорал из-за стойки:

- Господин Нунан!

Вас к телефону!

- Вот дьявол, - говорит Дик злобно.

- Опять, наверное, рекламация. Везде найдут. Извини, - говорит, - Рэд.

Встает он и уходит к телефону.

А я остаюсь с Гуталином и с бутылкой, и поскольку от Гуталина проку никакого нет, то принимаюсь я за бутылку вплотную. Черт бы побрал эту Зону, нигде от нее спасения нет. Куда ни пойдешь, с кем ни заговоришь - Зона, Зона, Зона... Хорошо, конечно, Кириллу рассуждать, что из Зоны проистечет вечный мир и благорастворение воздухов. Кирилл хороший парень, никто его дураком не назовет, наоборот, умница, но ведь он же о жизни ни черта не знает. Он же представить себе не может, сколько всякой сволочи крутится вокруг Зоны. Вот теперь, пожалуйста: "ведьмин студень" кому-то понадобился. Нет, Гуталин хоть и пропойца, хоть и психованный он на религиозной почве, но иногда подумаешь-подумаешь, да и скажешь: может, действительно оставить дьяволово дьяволу? Не тронь дерьмо...

Тут усаживается на место Дика какой-то сопляк в пестром шарфе.

- Господин Шухарт?

- спрашивает.

- Ну?

- говорю.

- Меня зовут Креон, - говорит.

- Я с Мальты.

- Ну, - говорю.

- И как там у вас на Мальте?

- У нас на Мальте неплохо, но я не об этом.

Меня к вам направил Эрнест.

Так, думаю.

Сволочь все-таки этот Эрнест. Ни жалости в нем нет, ничего. Вот сидит парнишка смугленький, чистенький, красавчик, не брился поди еще ни разу и девку еще ни разу не целовал, а Эрнесту все равно, ему бы только побольше народу в Зону загнать, один из трех с хабаром вернется - уже капуста...

- Ну и как поживает старина Эрнест?

- спрашиваю.

Он оглянулся на стойку и говорит:

- По-моему, он неплохо поживает.

Я бы с ним поменялся.

- А я бы нет, - говорю.

- Выпить хочешь?

- Спасибо, я не пью.

- Ну закури, - говорю.

- Извините, но я и не курю тоже.

- Черт тебя подери!

- говорю я ему.

- Так зачем тебе тогда деньги?

Он покраснел, перестал улыбаться и негромко так говорит:

- Наверное, - говорит, - это только меня касается, господин Шухарт, правда ведь?

- Что правда, то правда, - говорю я и наливаю себе на четыре пальца.

В голове, надо сказать, уже немного шумит и в теле этакая приятная расслабленность: совсем отпустила Зона. - Сейчас я пьян, - говорю. - Гуляю, как видишь. Ходил в Зону, вернулся живой и с деньгами. Это не часто бывает, чтобы живой, и уже совсем редко, чтобы с деньгами. Так что давай отложим серьезный разговор...

Тут он вскакивает, говорит "извините", и я вижу, что вернулся Дик. Стоит рядом со своим стулом, и по лицу его я понимаю: что-то случилось.

- Ну, - спрашиваю, - опять твои баллоны вакуум не держат?

- Да, - говорит он.

- Опять...

Садится, наливает себе, подливает мне, и вижу я, что не в рекламации дело.

На рекламации он, надо сказать, поплевывает, тот еще работничек!

- Давай, - говорит, - выпьем, Рэд.

- И, не дожидаясь меня, опрокидывает залпом всю свою порцию и наливает новую. - Ты знаешь, - говорит он, - Кирилл Панов умер.

Сквозь хмель я его не сразу понял.

Умер там кто-то и умер.

- Что ж, - говорю, - выпьем за упокой души...

Он глянул на меня круглыми глазами, и только тогда я почувствовал, словно все у меня внутри оборвалось.

Помнится, я встал, уперся в столешницу и смотрю на него сверху вниз.

- Кирилл?

!. - А у самого перед глазами серебряная паутина, и снова я слышу, как она потрескивает, разрываясь. И через это жуткое потрескивание голос Дика доходит до меня как из другой комнаты:

- Разрыв сердца.

В душевой его нашли, голого. Никто ничего не понимает. Про тебя спрашивали, я сказал, что ты в полном порядке...

- А чего тут не понимать?

- говорю.

- Зона...

- Ты сядь, - говорит мне Дик.

- Сядь и выпей.

- Зона... - повторяю я и не могу остановиться.

- Зона... Зона...

Ничего вокруг не вижу, кроме серебряной паутины.

Весь бар запутался в паутине, люди двигаются, а паутина тихонько потрескивает, когда они ее задевают. А в центре Мальтиец стоит, лицо у него удивленное, детское, ничего не понимает.

- Малыш, - говорю я ему ласково.

- Сколько тебе денег надо? Тысячи хватит? На! Бери, бери! - сую я ему деньги и уже кричу: - Иди к Эрнесту и скажи ему, что он сволочь и подонок, не бойся, скажи! Он же трус!.. Скажи и сейчас же иди на станцию, купи себе билет и прямиком на свою Мальту! Нигде не задерживайся!..

Не помню, что я там еще кричал.

Помню, оказался я перед стойкой, Эрнест поставил передо мной бокал освежающего и спрашивает:

- Ты сегодня вроде при деньгах?

- Да, - говорю, - при деньгах...

- Может, должок отдашь?

Мне завтра налог платить.

И тут я вижу: в кулаке у меня пачка денег.

Смотрю я на эту капусту зеленую и бормочу:

- Надо же, не взял, значит, Креон Мальтийский... Гордый, значит... Ну, все остальное судьба.

- Что это с тобой?

- спрашивает друг Эрни. - Перебрал малость?

- Нет, - говорю.

- Я, - говорю, - в полном порядке. Хоть сейчас в душ.

- Шел бы ты домой, - говорит друг Эрни.

- Перебрал ты малость.

- Кирилл умер, - говорю я ему.

- Это который Кирилл?

Шелудивый, что ли?

- Сам ты шелудивый, сволочь, - говорю я ему.

- Из тысячи таких, как ты, одного Кирилла не сделать. Паскуда ты, - говорю. - Торгаш вонючий. Смертью ведь торгуешь, морда. Купил нас всех за зелененькие... Хочешь, сейчас всю твою лавочку разнесу?

И только я замахнулся как следует, вдруг меня хватают и тащат куда-то.

А я уже ничего не соображаю и соображать не хочу. Ору чего-то, отбиваюсь, ногами кого-то бью, потом опомнился, сижу в туалетной, весь мокрый, морда разбита. Смотрю на себя в зеркало и не узнаю, и тик мне какой-то щеку сводит, никогда этого раньше не было. А из зала шум, трещит что-то, посуда бьется, девки визжат, и слышу: Гуталин ревет, что твои гризли: "Покайтесь, паразиты! Где Рыжий? Куда Рыжего дели, чертово семя?.." И полицейская сирена завывает.

Как она завыла, тут у меня в мозгу все словно хрустальное сделалось.

Все помню, все знаю, все понимаю. И в душе уже больше ничего нет, одна ледяная злоба. Так, думаю, я тебе сейчас устрою вечерочек! Я тебе покажу, что такое сталкер, торгаш вонючий! Вытащил я из часового карманчика "зуду", новенькую, ни разу не пользованную, пару раз сжал ее между пальцами для разгона, дверь в зал приоткрыл и бросил ее тихонько в плевательницу. А сам окошко в сортире распахнул и на улицу. Очень мне, конечно, хотелось посмотреть, как все это получится, но надо было убираться поскорее. Я эту "зуду" переношу плохо, у меня от нее кровь из носа идет. Перебежал я через двор и слышу: заработала моя "зуда" на всю катушку. Сначала завыли и залаяли собаки по всему кварталу: они первыми "зуду" чуют. Потом завопил кто-то в кабаке, так что у меня даже уши заложило на расстоянии. Я так и представил себе, как там народишко заметался, - кто в меланхолию впал, кто в дикое буйство, кто от страха не знает, куда деваться... Страшная штука "зуда". Теперь у Эрнеста не скоро полный кабак наберется. Он, конечно, догадается про меня, да только мне наплевать... Все. Нет больше сталкера Рэда. Хватит с меня этого. Хватит мне самому на смерть ходить и других дураков этому делу обучать. Ошибся ты, Кирилл, дружок мой милый. Прости, да только, выходит, не ты прав, а Гуталин прав. Нечего здесь людям делать. Нет в Зоне добра.

Перелез я через забор и побрел потихоньку домой.

Губы кусаю, плакать хочется, а не могу. Впереди пустота, ничего нет. Тоска, будни. "Кирилл, дружок мой единственный, как же это мы с тобой? Как же я теперь без тебя? Перспективы мне рисовал, про новый мир, про измененный мир... а теперь что? Заплачет по тебе кто-то в далекой России, а я вот и заплакать не могу. И ведь я во всем виноват, паразит, не кто-нибудь, а я! Как я, скотина, смел его в гараж вести, когда у него глаза к темноте не привыкли? Всю жизнь волком жил, всю жизнь об одном себе думал... И вот в кои-то веки вздумал облагодетельствовать, подарочек поднести. На кой черт я вообще ему про эту "пустышку" сказал?" И как вспомнил я об этом, взяло меня за глотку, хоть и вправду волком вой. Я, наверное, и завыл, люди от меня что-то шарахаться стали, а потом вдруг словно бы полегчало: смотрю, Гута идет.

Идет она мне навстречу, моя красавица, девочка моя, идет, ножками своими ладными переступает, юбочка над коленками колышется, из всех подворотен на нее глазеют, а она идет как по струночке, ни на кого не глядит, и почему-то я сразу понял, что это она меня ищет.

- Здравствуй, - говорю, - Гута.

Куда это ты, - говорю, - направилась?

Она окинула меня взглядом, в момент все увидела, и морду у меня разбитую, и куртку мокрую, и кулаки в ссадинах, но ничего про это не сказала, а говорит только:

- Здравствуй, Рэд.

А я как раз тебя ищу.

- Знаю, - говорю.

- Пойдем ко мне.

Она молчит, отвернулась и в сторону смотрит.

Ах, как у нее головка-то посажена, шейка какая, как у кобылки молоденькой, гордой, но покорной уже своему хозяину. Потом она говорит:

- Не знаю, Рэд.

Может, ты со мной больше встречаться не захочешь.

У меня сердце сразу сжалось: что еще?

Но я спокойно ей так говорю:

- Что-то я тебя не понимаю, Гута.

Ты меня извини, я сегодня маленько того, может, поэтому плохо соображаю... Почему это я вдруг с тобой не захочу встречаться?

Беру я ее под руку, и идем мы не спеша к моему дому, и все, кто только что на нее глазел, теперь торопливо рыла прячут.

Я на этой улице всю жизнь живу, Рэда Рыжего здесь все прекрасно знают. А кто не знает, тот у меня быстро узнает, и он это чувствует.

- Мать велит аборт делать, - говорит вдруг Гута.

- А я не хочу.

Я еще несколько шагов прошел, прежде чем понял, а Гута продолжает:

- Не хочу я никаких абортов, я ребенка хочу от тебя.

А ты как угодно. Можешь на все четыре стороны, я тебя не держу.

Слушаю я ее, как она понемножку накаляется, сама себя заводит, слушаю и потихоньку балдею.

Ничего толком сообразить не могу. В голове какая-то глупость вертится: одним человеком меньше - одним человеком больше.

- Она мне толкует, - говорит Гута, - ребенок, мол, от сталкера, чего тебе уродов плодить?

Проходимец он, говорит, ни семьи у вас не будет, ничего. Сегодня он на воле, завтра - в тюрьме. А только мне все равно, я на все готова. Я и сама могу. Сама рожу, сама подниму, сама человеком сделаю. И без тебя обойдусь. Только ты ко мне больше не подходи, на порог не пущу...

- Гута, - говорю, - девочка моя!

Да подожди ты... - А сам не могу, смех меня разбирает какой-то нервный, идиотский. - Ласточка моя, - говорю, - чего же ты меня гонишь, в самом деле?

Я хохочу как последний дурак, а она остановилась, уткнулась мне в грудь и ревет.

- Как же мы теперь будем, Рэд?

- говорит она сквозь слезы. - Как же мы теперь будем?