×

We use cookies to help make LingQ better. By visiting the site, you agree to our cookie policy.


image

Николай Васильевич Гоголь - Вий - with stréss accénts, Вий 13

Вий 13

Когда́ фило́соф хоте́л перешагну́ть плете́нь, зу́бы его́ стуча́ли и се́рдце так си́льно би́лось, что он сам испуга́лся. По́ла его́ дли́нной хлами́ды, каза́лось, прилипа́ла к земле́, как бу́дто её кто приколоти́л гвоздём. Когда́ он переступа́л плете́нь, ему́ каза́лось, с оглуши́тельным сви́стом треща́л в у́ши како́й-то го́лос: "Куда́, куда́?" Фило́соф ю́ркнул в бурья́н и пусти́лся бежа́ть, беспреста́нно оступа́ясь о ста́рые ко́рни и давя́ нога́ми свои́ми крото́в. Он ви́дел, что ему́, вы́бравшись из бурья́на, сто́ило перебежа́ть по́ле, за кото́рым черне́л густо́й терно́вник, где́ он счита́л себя́ безопа́сным и пройдя́ кото́рый он, по предположе́нию своему́, ду́мал встре́тить доро́гу пря́мо в Ки́ев. По́ле он перебежа́л вдруг и очути́лся в густо́м терно́внике. Сквозь терно́вник он проле́з, оста́вив, вме́сто по́шлины, куски́ своего́ сюртука́ на ка́ждом о́стром шипе́, и очути́лся на небольшо́й лощи́не. Ве́рба раздели́вшимися ветвя́ми преклоня́лась и́нде почти́ до само́й земли́. Небольшо́й исто́чник сверка́л, чи́стый, как серебро́. Пе́рвое де́ло фило́софа бы́ло приле́чь и напи́ться, потому́ что он чу́вствовал жа́жду нестерпи́мую.

– До́брая вода́! – сказа́л он, утира́я гу́бы. – Тут бы мо́жно отдохну́ть.

– Нет, лу́чше побежи́м вперёд: неравно́ бу́дет пого́ня!

Э́ти слова́ раздали́сь у него́ над уша́ми. Он огляну́лся: пе́ред ним стоя́л Явтух.

"Черто́в Явтух! – поду́мал в сердца́х про себя́ фило́соф. – Я бы взял тебя́, да за но́ги… И ме́рзкую ро́жу твою́, и всё, что ни есть на тебе́, поби́л бы дубо́вым бревно́м".

– Напра́сно дал ты тако́й крюк, – продолжа́л Явтух, – гора́здо лу́чше вы́брать ту доро́гу, по како́й шёл я: пря́мо ми́мо коню́шни. Да прито́м и сюртука́ жаль. А сукно́ хоро́шее. Почём плати́л за арши́н? Одна́ко ж погуля́ли дово́льно, пора́ домо́й.

Фило́соф, почёсываясь, побрёл за Явтухом. "Тепе́рь прокля́тая ве́дьма зада́ст мне пфейферу, – поду́мал он. – Да, впро́чем, что я, в са́мом де́ле? Чего́ бою́сь? Ра́зве я не ко́зак? Ведь чита́л же две но́чи, помо́жет Бог и тре́тью. Ви́дно, прокля́тая ве́дьма поря́дочно грехо́в наде́лала, что нечи́стая си́ла так за неё стои́т".

Таки́е размышле́ния занима́ли его́, когда́ он вступа́л на па́нский двор. Ободри́вши себя́ таки́ми замеча́ниями, он упроси́л Дороша, кото́рый посре́дством проте́кции клю́чника име́л иногда́ вход в па́нские погреба́, вы́тащить сулею́ сиву́хи, и о́ба прия́теля, се́вши под сара́ем, вы́тянули немно́го не полведра, так что фило́соф, вдруг подня́вшись на но́ги, закрича́л: "Музыка́нтов! непреме́нно музыка́нтов!" – и, не дожда́вшись музыка́нтов, пусти́лся среди́ двора́ на расчи́щенном ме́сте отпля́сывать тропака. Он танцева́л до тех пор, пока́ не наступи́ло вре́мя по́лдника, и дво́рня, обступи́вшая его́, как во́дится в таки́х слу́чаях, в кружо́к, наконе́ц плю́нула и пошла́ прочь, сказа́вши: "Вот э́то как до́лго танцу́ет челове́к!" Наконе́ц фило́соф тут же лёг спать, и до́брый уша́т холо́дной воды́ мог то́лько пробуди́ть его́ к у́жину. За у́жином он говори́л о том, что тако́е ко́зак и что он не до́лжен боя́ться ничего́ на све́те.

– Пора́, – сказа́л Явтух, – пойдём.

"Спи́чка тебе́ в язы́к, прокля́тый кнур!" – поду́мал фило́соф и, встав на но́ги, сказа́л:

– Пойдём.

Идя доро́гою, фило́соф беспреста́нно погля́дывал по сторона́м и слегка́ загова́ривал с свои́ми провожа́тыми. Но Явтух молча́л; сам Дорош был неразгово́рчив. Ночь была́ а́дская. Во́лки вы́ли вдали́ це́лою ста́ей. И са́мый лай соба́чий был ка́к-то стра́шен.

– Ка́жется, как бу́дто что́-то друго́е во́ет: э́то не волк, – сказа́л Дорош.

Явтух молча́л. Фило́соф не нашёлся сказа́ть ничего́.

Они́ приближились к це́ркви и вступи́ли под её ве́тхие деревя́нные сво́ды, показа́вшие, как ма́ло забо́тился владе́тель поме́стья о бо́ге и о душе́ свое́й. Явтух и Дорош по-пре́жнему удали́лись, и фило́соф оста́лся оди́н. Всё бы́ло так же. Всё бы́ло в том же са́мом гро́зно-знако́мом ви́де. Он на мину́ту останови́лся. Посреди́не всё так же неподви́жно стоя́л гроб ужа́сной ве́дьмы. "Не побою́сь, ей-бо́гу, не побою́сь!" – сказа́л он и, очерти́вши по-пре́жнему о́коло себя́ круг, на́чал припомина́ть все свои́ заклина́ния. Тишина́ была́ стра́шная; све́чи трепета́ли и облива́ли све́том всю це́рковь. Фило́соф переверну́л оди́н лист, пото́м переверну́л друго́й и заме́тил, что он чита́ет совсе́м не то, что пи́сано в кни́ге. Со стра́хом перекрести́лся он и на́чал петь. Э́то не́сколько ободри́ло его́: чте́ние пошло́ вперёд, и листы́ мелька́ли оди́н за други́м. Вдруг… среди́ тишины́… с тре́ском ло́пнула желе́зная кры́шка гро́ба и подня́лся мертве́ц. Ещё страшне́е был он, чем в пе́рвый раз. Зу́бы его́ стра́шно ударя́лись ряд о ряд, в су́дорогах задёргались его́ гу́бы, и, ди́ко взви́згивая, понесли́сь заклина́ния. Ви́хорь подня́лся по це́ркви, попа́дали на зе́млю ико́ны, полете́ли све́рху вниз разби́тые стёкла око́шек. Две́ри сорва́лись с петлёй, и несме́тная си́ла чудо́вищ влете́ла в бо́жью це́рковь. Стра́шный шум от крыл и от цара́панья когте́й напо́лнил всю це́рковь. Всё лета́ло и носи́лось, ища́ повсю́ду фило́софа.


Вий 13

Когда́ фило́соф хоте́л перешагну́ть плете́нь, зу́бы его́ стуча́ли и се́рдце так си́льно би́лось, что он сам испуга́лся. As the philosopher was about to climb over the hedge, his teeth chattered, and his heart beat so violently that he felt frightened at it. По́ла его́ дли́нной хлами́ды, каза́лось, прилипа́ла к земле́, как бу́дто её кто приколоти́л гвоздём. The skirts of his long cloak seemed to cling to the ground as though they had been fastened to it by pegs. Когда́ он переступа́л плете́нь, ему́ каза́лось, с оглуши́тельным сви́стом треща́л в у́ши како́й-то го́лос: "Куда́, куда́?" When he had actually got over the hedge he seemed to hear a shrill voice crying behind him “Whither? Whither?” Фило́соф ю́ркнул в бурья́н и пусти́лся бежа́ть, беспреста́нно оступа́ясь о ста́рые ко́рни и давя́ нога́ми свои́ми крото́в. He jumped into the heather and began to run, stumbling over old roots and treading on unfortunate moles. Он ви́дел, что ему́, вы́бравшись из бурья́на, сто́ило перебежа́ть по́ле, за кото́рым черне́л густо́й терно́вник, где́ он счита́л себя́ безопа́сным и пройдя́ кото́рый он, по предположе́нию своему́, ду́мал встре́тить доро́гу пря́мо в Ки́ев. When he had emerged from the heather he saw that he still had a wide field to cross, behind which was a thick, thorny underwood. This, according to his calculation, must stretch as far as the road leading to Kieff, and if he reached it he would be safe. По́ле он перебежа́л вдруг и очути́лся в густо́м терно́внике. Accordingly he ran over the field and plunged into the thorny copse. Сквозь терно́вник он проле́з, оста́вив, вме́сто по́шлины, куски́ своего́ сюртука́ на ка́ждом о́стром шипе́, и очути́лся на небольшо́й лощи́не. Every sharp thorn he encountered tore a fragment from his coat. Then he reached a small open space; Ве́рба раздели́вшимися ветвя́ми преклоня́лась и́нде почти́ до само́й земли́. in the centre of it stood a willow, whose branches hung down to the earth, Небольшо́й исто́чник сверка́л, чи́стый, как серебро́. and close by flowed a clear spring bright as silver. Пе́рвое де́ло фило́софа бы́ло приле́чь и напи́ться, потому́ что он чу́вствовал жа́жду нестерпи́мую. The first thing the philosopher did was to lie down and drink eagerly, for he was intolerably thirsty.

– До́брая вода́! “Splendid water!” – сказа́л он, утира́я гу́бы. he said, wiping his mouth. – Тут бы мо́жно отдохну́ть. “This is a good place to rest in.”

– Нет, лу́чше побежи́м вперёд: неравно́ бу́дет пого́ня! “No, better run farther; perhaps we are being followed,”

Э́ти слова́ раздали́сь у него́ над уша́ми. said a voice immediately behind him. Он огляну́лся: пе́ред ним стоя́л Явтух. Thomas started and turned; before him stood Javtuch.

"Черто́в Явтух! “This devil of a Javtuch!” – поду́мал в сердца́х про себя́ фило́соф. he thought. – Я бы взял тебя́, да за но́ги… И ме́рзкую ро́жу твою́, и всё, что ни есть на тебе́, поби́л бы дубо́вым бревно́м". “I should like to seize him by the feet and smash his hang-dog face against the trunk of a tree.”

– Напра́сно дал ты тако́й крюк, – продолжа́л Явтух, – гора́здо лу́чше вы́брать ту доро́гу, по како́й шёл я: пря́мо ми́мо коню́шни. “Why did you go round such a long way?” continued Javtuch. “You had much better have chosen the path by which I came; it leads directly by the stable. Да прито́м и сюртука́ жаль. Besides, it is a pity about your coat. А сукно́ хоро́шее. Such splendid cloth! Почём плати́л за арши́н? How much did it cost an ell? Одна́ко ж погуля́ли дово́льно, пора́ домо́й. Well, we have had a long enough walk; it is time to go home.”

Фило́соф, почёсываясь, побрёл за Явтухом. The philosopher followed Javtuch in a very depressed state. "Тепе́рь прокля́тая ве́дьма зада́ст мне пфейферу, – поду́мал он. “Now the accursed witch will attack me in earnest,” he thought. – Да, впро́чем, что я, в са́мом де́ле? Чего́ бою́сь? “But what have I really to fear? Ра́зве я не ко́зак? Am I not a Cossack? Ведь чита́л же две но́чи, помо́жет Бог и тре́тью. I have read the prayers for two nights already; with God's help I will get through the third night also. Ви́дно, прокля́тая ве́дьма поря́дочно грехо́в наде́лала, что нечи́стая си́ла так за неё стои́т". It is plain that the witch must have a terrible load of guilt upon her, else the evil one would not help her so much.”

Таки́е размышле́ния занима́ли его́, когда́ он вступа́л на па́нский двор. Ободри́вши себя́ таки́ми замеча́ниями, он упроси́л Дороша, кото́рый посре́дством проте́кции клю́чника име́л иногда́ вход в па́нские погреба́, вы́тащить сулею́ сиву́хи, и о́ба прия́теля, се́вши под сара́ем, вы́тянули немно́го не полведра, так что фило́соф, вдруг подня́вшись на но́ги, закрича́л: "Музыка́нтов! Feeling somewhat encouraged by these reflections, he returned to the court-yard and asked Dorosch, who sometimes, by the steward's permission, had access to the wine-cellar, to fetch him a small bottle of brandy. The two friends sat down before a barn and drank a pretty large one. Suddenly the philosopher jumped up and said, “I want musicians! непреме́нно музыка́нтов!" Bring some musicians!” – и, не дожда́вшись музыка́нтов, пусти́лся среди́ двора́ на расчи́щенном ме́сте отпля́сывать тропака. But without waiting for them he began to dance the “tropak” in the court-yard. Он танцева́л до тех пор, пока́ не наступи́ло вре́мя по́лдника, и дво́рня, обступи́вшая его́, как во́дится в таки́х слу́чаях, в кружо́к, наконе́ц плю́нула и пошла́ прочь, сказа́вши: "Вот э́то как до́лго танцу́ет челове́к!" He danced till tea-time, and the servants, who, as is usual in such cases, had formed a small circle round him, grew at last tired of watching him, and went away saying, “By heavens, the man can dance!” Наконе́ц фило́соф тут же лёг спать, и до́брый уша́т холо́дной воды́ мог то́лько пробуди́ть его́ к у́жину. Finally the philosopher lay down in the place where he had been dancing, and fell asleep. It was necessary to pour a bucket of cold water on his head to wake him up for supper. За у́жином он говори́л о том, что тако́е ко́зак и что он не до́лжен боя́ться ничего́ на све́те. At the meal he enlarged on the topic of what a Cossack ought to be, and how he should not be afraid of anything in the world.

– Пора́, – сказа́л Явтух, – пойдём. “It is time,” said Javtuch; “let us go.”

"Спи́чка тебе́ в язы́к, прокля́тый кнур!" “I wish I could put a lighted match to your tongue,” – поду́мал фило́соф и, встав на но́ги, сказа́л: thought the philosopher; then he stood up and said,

– Пойдём. “Let us go.”

Идя доро́гою, фило́соф беспреста́нно погля́дывал по сторона́м и слегка́ загова́ривал с свои́ми провожа́тыми. On their way to the church, the philosopher kept looking round him on all sides, and tried to start a conversation with his companions; Но Явтух молча́л; сам Дорош был неразгово́рчив. but both Javtuch and Dorosch remained silent. Ночь была́ а́дская. It was a weird night. Во́лки вы́ли вдали́ це́лою ста́ей. In the distance wolves howled continually, И са́мый лай соба́чий был ка́к-то стра́шен. and even the barking of the dogs had something unearthly about it.

– Ка́жется, как бу́дто что́-то друго́е во́ет: э́то не волк, – сказа́л Дорош. “That doesn't sound like wolves howling, but something else,” remarked Dorosch.

Явтух молча́л. Javtuch still kept silence, Фило́соф не нашёлся сказа́ть ничего́. and the philosopher did not know what answer to make.

Они́ приближились к це́ркви и вступи́ли под её ве́тхие деревя́нные сво́ды, показа́вшие, как ма́ло забо́тился владе́тель поме́стья о бо́ге и о душе́ свое́й. They reached the church and walked over the old wooden planks, whose rotten condition showed how little the lord of the manor cared about God and his soul. Явтух и Дорош по-пре́жнему удали́лись, и фило́соф оста́лся оди́н. Javtuch and Dorosch left the philosopher alone, as on the previous evenings. Всё бы́ло так же. Всё бы́ло в том же са́мом гро́зно-знако́мом ви́де. There was still the same atmosphere of menacing silence in the church, Он на мину́ту останови́лся. Посреди́не всё так же неподви́жно стоя́л гроб ужа́сной ве́дьмы. in the centre of which stood the coffin with the terrible witch inside it. "Не побою́сь, ей-бо́гу, не побою́сь!" “I am not afraid, by heavens, I am not afraid!” – сказа́л он и, очерти́вши по-пре́жнему о́коло себя́ круг, на́чал припомина́ть все свои́ заклина́ния. he said; and after drawing a circle round himself as before, he began to read the prayers and exorcisms. Тишина́ была́ стра́шная; све́чи трепета́ли и облива́ли све́том всю це́рковь. An oppressive silence prevailed; the flickering candles filled the church with their clear light. Фило́соф переверну́л оди́н лист, пото́м переверну́л друго́й и заме́тил, что он чита́ет совсе́м не то, что пи́сано в кни́ге. The philosopher turned one page after another, and noticed that he was not reading what was in the book. Со стра́хом перекрести́лся он и на́чал петь. Full of alarm, he crossed himself and began to sing a hymn. Э́то не́сколько ободри́ло его́: чте́ние пошло́ вперёд, и листы́ мелька́ли оди́н за други́м. This calmed him somewhat, and he resumed his reading, turning the pages rapidly as he did so. Вдруг… среди́ тишины́… с тре́ском ло́пнула желе́зная кры́шка гро́ба и подня́лся мертве́ц. Suddenly in the midst of the sepulchral silence the iron lid of the coffin sprang open with a jarring noise, and the dead witch stood up. Ещё страшне́е был он, чем в пе́рвый раз. She was this time still more terrible in aspect than at first. Зу́бы его́ стра́шно ударя́лись ряд о ряд, в су́дорогах задёргались его́ гу́бы, и, ди́ко взви́згивая, понесли́сь заклина́ния. Her teeth chattered loudly and her lips, through which poured a stream of dreadful curses, moved convulsively. Ви́хорь подня́лся по це́ркви, попа́дали на зе́млю ико́ны, полете́ли све́рху вниз разби́тые стёкла око́шек. A whirlwind arose in the church; the icons of the saints fell on the ground, together with the broken window-panes. Две́ри сорва́лись с петлёй, и несме́тная си́ла чудо́вищ влете́ла в бо́жью це́рковь. The door was wrenched from its hinges, and a huge mass of monstrous creatures rushed into the church, Стра́шный шум от крыл и от цара́панья когте́й напо́лнил всю це́рковь. which became filled with the noise of beating wings and scratching claws. Всё лета́ло и носи́лось, ища́ повсю́ду фило́софа. All these creatures flew and crept about, seeking for the philosopher,