×

We use cookies to help make LingQ better. By visiting the site, you agree to our cookie policy.


image

Николай Васильевич Гоголь - Вий - with stréss accénts, Вий 10

Вий 10

Наконе́ц вся компа́ния опо́мнилась и уви́дела, что заболта́лась уже́ чересчу́р, потому́ что уже́ на дворе́ была́ соверше́нная ночь. Все на́чали разбродиться по ночле́гам, находи́вшимся и́ли на ку́хне, и́ли в сара́ях, и́ли среди́ двора́.

– А ну, пан Хома! тепе́рь и нам пора́ идти́ к поко́йнице, – сказа́л седо́й ко́зак, обрати́вшись к фило́софу, и все че́тверо, в том числе́ Спирид и Дорош, отпра́вились в це́рковь, стега́я кнута́ми соба́к, кото́рых на у́лице бы́ло вели́кое мно́жество и кото́рые со зло́сти гры́зли их па́лки.

Фило́соф, несмотря́ на то что успе́л подкрепи́ть себя́ до́брою кру́жкою горе́лки, чу́вствовал вта́йне подступа́вшую ро́бость по ме́ре того́, как они́ приближа́лись к освещённой це́ркви. Расска́зы и стра́нные исто́рии, слы́шанные им, помога́ли ещё бо́лее де́йствовать его́ воображе́нию. Мрак под ты́ном и дере́вьями начина́л реде́ть; ме́сто станови́лось обнажённее. Они́ вступи́ли наконе́ц за ве́тхую церко́вную огра́ду в небольшо́й дво́рик, за кото́рым не́ было ни деревца́ и открыва́лось одно́ пусто́е по́ле да поглощённые ночны́м мра́ком луга́. Три ко́зака взошли́ име́ете с Хомою по круто́й ле́стнице на крыльцо́ и вступи́ли в це́рковь. Здесь они́ оста́вили фило́софа, пожела́в ему́ благополу́чно отпра́вить свою́ обя́занность, и за́перли за ним дверь, по приказа́нию па́на.

Фило́соф оста́лся оди́н. Снача́ла он зевну́л, пото́м потяну́лся, пото́м фу́кнул в о́бе руки́ и наконе́ц уже́ обсмотре́лся. Посреди́не стоя́л чёрный гроб. Све́чи те́плились пред тёмными образа́ми. Свет от них освеща́л то́лько иконоста́с и слегка́ середи́ну це́ркви. Отдалённые углы́ притво́ра бы́ли заку́таны мра́ком. Высо́кий стари́нный иконоста́с уже́ пока́зывал глубо́кую ве́тхость; сквозна́я резьба́ его́, покры́тая зо́лотом, ещё блесте́ла одни́ми то́лько и́скрами. Позоло́та в одно́м ме́сте опа́ла, в друго́м во́все почерне́ла; ли́ки святы́х, соверше́нно потемне́вшие, гляде́ли ка́к-то мра́чно. Фило́соф ещё раз обсмотре́лся.

– Что ж, – сказа́л он, – чего́ тут боя́ться? Челове́к прийти́ сюда́ не мо́жет, а от мертвецо́в и вы́ходцев из того́ све́та есть у меня́ моли́твы таки́е, что как прочита́ю, то они́ меня́ и па́льцем не тро́нут. Ничего́! – повтори́л он, махну́в руко́ю, – бу́дем чита́ть!

Подходя́ к крылосу, уви́дел он не́сколько свя́зок свече́й.

"Э́то хорошо́, – поду́мал фило́соф, – ну́жно освети́ть всю це́рковь так, что́бы ви́дно бы́ло, как днём. Эх, жаль, что во хра́ме Божием не мо́жно лю́льки вы́курить!"

И он при́нялся прилепливать восковы́е све́чи ко всем карни́зам, нало́ям и образа́м, не жале́я их нима́ло, и ско́ро вся це́рковь напо́лнилась све́том. Вверху́ то́лько мрак сде́лался как бу́дто сильне́е, и мра́чные образа́ гляде́ли угрю́мей из стари́нных резны́х рам, кое-где́ сверка́вших позоло́той. Он подошёл ко гро́бу, с робостию посмотре́л в лицо́ уме́ршей и не мог не зажму́рить, не́сколько вздро́гнувши, свои́х глаз.

Така́я стра́шная, сверка́ющая красота́!

Он отвороти́лся и хоте́л отойти́; но по стра́нному любопы́тству, по стра́нному поперечивающему себе́ чу́вству, не оставля́ющему челове́ка осо́бенно во вре́мя стра́ха, он не утерпе́л, уходя́, не взгляну́ть на неё и пото́м, ощути́вши тот же тре́пет, взгляну́л ещё раз. В са́мом де́ле, ре́зкая красота́ усо́пшей каза́лась стра́шною. Мо́жет быть, да́же она́ не порази́ла бы таки́м пани́ческим у́жасом, е́сли бы была́ не́сколько безобра́знее. Но в её черта́х ничего́ не́ было ту́склого, му́тного, уме́ршего. Оно́ бы́ло жи́во, и фило́софу каза́лось, как бу́дто бы она́ гляди́т на него́ закры́тыми глаза́ми. Ему́ да́же показа́лось, как бу́дто и́з-под ресни́цы пра́вого гла́за её покати́лась слеза́, и когда́ она́ останови́лась на щеке́, то он различи́л я́сно, что э́то была́ ка́пля кро́ви.

Он поспе́шно отошёл к крылосу, разверну́л кни́гу и, что́бы бо́лее ободри́ть себя́, на́чал чита́ть са́мым гро́мким го́лосом. Го́лос его́ порази́л церко́вные деревя́нные сте́ны, давно́ молчали́вые и оглохлые. Одино́ко, без э́ха, сы́пался он густы́м ба́сом в соверше́нно мёртвой тишине́ и каза́лся не́сколько ди́ким да́же самому́ чтецу́.

"Чего́ боя́ться? – ду́мал он между те́м сам про себя́. – Ведь она́ не вста́нет из своего́ гро́ба, потому́ что побои́тся Бо́жьего сло́ва. Пусть лежи́т! Да и что я за ко́зак, когда́ бы устраши́лся? Ну, вы́пил ли́шнее – оттого́ и пока́зывается стра́шно. А поню́хать табаку́: эх, до́брый таба́к! Сла́вный таба́к! Хоро́ший таба́к!"

Одна́ко же, перели́стывая ка́ждую страни́цу, он посма́тривал и́скоса на гроб, и нево́льное чу́вство, каза́лось, шепта́ло ему́: "Вот, во́т вста́нет! вот подни́мется, вот вы́глянет из гро́ба!"

Но тишина́ была́ мёртвая. Гроб стоя́л неподви́жно. Све́чи лили́ це́лый пото́п све́та. Страшна́ освещённая це́рковь но́чью, с мёртвым те́лом и без души́ люде́й!

Возвыся го́лос, он на́чал петь на ра́зные голоса́, жела́я заглуши́ть оста́тки боя́зни. Но че́рез ка́ждую мину́ту обраща́л глаза́ свои́ на гроб, как бу́дто бы задава́я нево́льный вопро́с: "Что, е́сли поды́мется, е́сли вста́нет она́?"

Но гроб не шелохну́лся. Хоть бы како́й-нибу́дь звук, како́е-нибу́дь живо́е существо́, да́же сверчо́к отозва́лся в углу́! Чуть то́лько слы́шался лёгкий треск како́й-нибу́дь отдалённой све́чки и́ли сла́бый, слегка́ хло́пнувший звук восково́й ка́пли, па́давшей на пол.

"Ну, е́сли поды́мется?.."

Она́ приподняла́ го́лову…

Он ди́ко взгляну́л и протёр глаза́. Но она́ то́чно уже́ не лежи́т, а сиди́т в своём гро́бе. Он отвёл глаза́ свои́ и опя́ть с у́жасом обрати́л на гроб. Она́ вста́ла… идёт по це́ркви с закры́тыми глаза́ми, беспреста́нно расправля́я ру́ки, как бы жела́я пойма́ть кого́-нибу́дь.

Она́ идёт пря́мо к не́му. В стра́хе очерти́л он о́коло себя́ круг. С уси́лием на́чал чита́ть моли́твы и произноси́ть заклина́ния, кото́рым научи́л его́ оди́н мона́х, ви́девший всю жизнь свою́ ведьм и нечи́стых ду́хов.

Она́ ста́ла почти́ на само́й черте́; но ви́дно бы́ло, что не име́ла сил переступи́ть её, и вся посине́ла, как челове́к, уже́ не́сколько дней уме́рший. Хома не име́л ду́ха взгляну́ть на неё. Она́ была́ страшна́. Она́ уда́рила зуба́ми в зу́бы и откры́ла мёртвые глаза́ свои́. Но, не ви́дя ничего́, с бе́шенством – что вы́разило её задрожа́вшее лицо́ – обрати́лась в другу́ю сто́рону и, распростёрши ру́ки, обхва́тывала и́ми ка́ждый столп и у́гол, стара́ясь пойма́ть Хому. Наконе́ц останови́лась, погрози́в па́льцем, и легла́ в свой гроб.


Вий 10

Наконе́ц вся компа́ния опо́мнилась и уви́дела, что заболта́лась уже́ чересчу́р, потому́ что уже́ на дворе́ была́ соверше́нная ночь. At last the whole company observed that they had gossiped over their time, for it was already night. Все на́чали разбродиться по ночле́гам, находи́вшимся и́ли на ку́хне, и́ли в сара́ях, и́ли среди́ двора́. All looked for a sleeping place—some in the kitchen and others in the barn or the court-yard.

– А ну, пан Хома! “Now, Mr Thomas, тепе́рь и нам пора́ идти́ к поко́йнице, – сказа́л седо́й ко́зак, обрати́вшись к фило́софу, и все че́тверо, в том числе́ Спирид и Дорош, отпра́вились в це́рковь, стега́я кнута́ми соба́к, кото́рых на у́лице бы́ло вели́кое мно́жество и кото́рые со зло́сти гры́зли их па́лки. it is time that we go to the dead,” said the grey-headed Cossack, turning to the philosopher. All four—Spirid, Dorosch, the old Cossack, and the philosopher—betook themselves to the church, keeping off with their whips the wild dogs who roamed about the roads in great numbers and bit the sticks of passers-by in sheer malice.

Фило́соф, несмотря́ на то что успе́л подкрепи́ть себя́ до́брою кру́жкою горе́лки, чу́вствовал вта́йне подступа́вшую ро́бость по ме́ре того́, как они́ приближа́лись к освещённой це́ркви. Although the philosopher had seized the opportunity of fortifying himself beforehand with a stiff glass of brandy, yet he felt a certain secret fear which increased as he approached the church, which was lit up within. Расска́зы и стра́нные исто́рии, слы́шанные им, помога́ли ещё бо́лее де́йствовать его́ воображе́нию. The strange tales he had heard had made a deep impression on his imagination. Мрак под ты́ном и дере́вьями начина́л реде́ть; ме́сто станови́лось обнажённее. They had passed the thick hedges and trees, and the country became more open. Они́ вступи́ли наконе́ц за ве́тхую церко́вную огра́ду в небольшо́й дво́рик, за кото́рым не́ было ни деревца́ и открыва́лось одно́ пусто́е по́ле да поглощённые ночны́м мра́ком луга́. At last they reached the small enclosure round the church; behind it there were no more trees, but a huge, empty plain dimly visible in the darkness. Три ко́зака взошли́ име́ете с Хомою по круто́й ле́стнице на крыльцо́ и вступи́ли в це́рковь. The three Cossacks ascended the steep steps with Thomas, and entered the church. Здесь они́ оста́вили фило́софа, пожела́в ему́ благополу́чно отпра́вить свою́ обя́занность, и за́перли за ним дверь, по приказа́нию па́на. Here they left the philosopher, expressing their hope that he would successfully accomplish his duties, and locked him in as their master had ordered.

Фило́соф оста́лся оди́н. He was left alone. Снача́ла он зевну́л, пото́м потяну́лся, пото́м фу́кнул в о́бе руки́ и наконе́ц уже́ обсмотре́лся. At first he yawned, then he stretched himself, blew on both hands, and finally looked round him. Посреди́не стоя́л чёрный гроб. In the middle of the church stood the black bier; Све́чи те́плились пред тёмными образа́ми. before the dark pictures of saints burned the candles, Свет от них освеща́л то́лько иконоста́с и слегка́ середи́ну це́ркви. whose light only illuminated the icons, and cast a faint glimmer into the body of the church; Отдалённые углы́ притво́ра бы́ли заку́таны мра́ком. all the corners were in complete darkness. Высо́кий стари́нный иконоста́с уже́ пока́зывал глубо́кую ве́тхость; сквозна́я резьба́ его́, покры́тая зо́лотом, ещё блесте́ла одни́ми то́лько и́скрами. The lofty icons seemed to be of considerable age; only a little of the original gilt remained on their broken traceries; Позоло́та в одно́м ме́сте опа́ла, в друго́м во́все почерне́ла; ли́ки святы́х, соверше́нно потемне́вшие, гляде́ли ка́к-то мра́чно. the faces of the saints had become quite black and looked uncanny. Фило́соф ещё раз обсмотре́лся. Once more the philosopher cast a glance around him.

– Что ж, – сказа́л он, – чего́ тут боя́ться? “Bother it!” said he to himself. “What is there to be afraid about? Челове́к прийти́ сюда́ не мо́жет, а от мертвецо́в и вы́ходцев из того́ све́та есть у меня́ моли́твы таки́е, что как прочита́ю, то они́ меня́ и па́льцем не тро́нут. No living creature can get in, and as for the dead and those who come from the ‘other side,’ I can protect myself with such effectual prayers that they cannot touch me with the tips of their fingers. Ничего́! There is nothing to fear,” – повтори́л он, махну́в руко́ю, – бу́дем чита́ть! he repeated, swinging his arms. “Let us begin the prayers!”

Подходя́ к крылосу, уви́дел он не́сколько свя́зок свече́й. As he approached one of the side-aisles, he noticed two packets of candles which had been placed there.

"Э́то хорошо́, – поду́мал фило́соф, – ну́жно освети́ть всю це́рковь так, что́бы ви́дно бы́ло, как днём. “That is fine,” he thought. “I must illuminate the whole church, till it is as bright as day. Эх, жаль, что во хра́ме Божием не мо́жно лю́льки вы́курить!" What a pity that one cannot smoke in it.”

И он при́нялся прилепливать восковы́е све́чи ко всем карни́зам, нало́ям и образа́м, не жале́я их нима́ло, и ско́ро вся це́рковь напо́лнилась све́том. He began to light the candles on all the wall-brackets and all the candelabra, as well as those already burning before the holy pictures; soon the whole church was brilliantly lit up. Вверху́ то́лько мрак сде́лался как бу́дто сильне́е, и мра́чные образа́ гляде́ли угрю́мей из стари́нных резны́х рам, кое-где́ сверка́вших позоло́той. Only the darkness in the roof above seemed still denser by contrast, and the faces of the saints peering out of the frames looked as unearthly as before. Он подошёл ко гро́бу, с робостию посмотре́л в лицо́ уме́ршей и не мог не зажму́рить, не́сколько вздро́гнувши, свои́х глаз. He approached the bier, looked nervously at the face of the dead girl, could not help shuddering slightly, and involuntarily closed his eyes.

Така́я стра́шная, сверка́ющая красота́! What terrible and extraordinary beauty!

Он отвороти́лся и хоте́л отойти́; но по стра́нному любопы́тству, по стра́нному поперечивающему себе́ чу́вству, не оставля́ющему челове́ка осо́бенно во вре́мя стра́ха, он не утерпе́л, уходя́, не взгляну́ть на неё и пото́м, ощути́вши тот же тре́пет, взгляну́л ещё раз. He turned away and tried to go to one side, but the strange curiosity and peculiar fascination which men feel in moments of fear, compelled him to look again and again, though with a similar shudder. В са́мом де́ле, ре́зкая красота́ усо́пшей каза́лась стра́шною. And in truth there was something terrible about the beauty of the dead girl. Мо́жет быть, да́же она́ не порази́ла бы таки́м пани́ческим у́жасом, е́сли бы была́ не́сколько безобра́знее. Perhaps she would not have inspired so much fear had she been less beautiful; Но в её черта́х ничего́ не́ было ту́склого, му́тного, уме́ршего. but there was nothing ghastly or deathlike in the face, Оно́ бы́ло жи́во, и фило́софу каза́лось, как бу́дто бы она́ гляди́т на него́ закры́тыми глаза́ми. which wore rather an expression of life, and it seemed to the philosopher as though she were watching him from under her closed eyelids. Ему́ да́же показа́лось, как бу́дто и́з-под ресни́цы пра́вого гла́за её покати́лась слеза́, и когда́ она́ останови́лась на щеке́, то он различи́л я́сно, что э́то была́ ка́пля кро́ви. He even thought he saw a tear roll from under the eyelash of her right eye, but when it was half-way down her cheek, he saw that it was a drop of blood.

Он поспе́шно отошёл к крылосу, разверну́л кни́гу и, что́бы бо́лее ободри́ть себя́, на́чал чита́ть са́мым гро́мким го́лосом. He quickly went into one of the stalls, opened his book, and began to read the prayers in a very loud voice in order to keep up his courage. Го́лос его́ порази́л церко́вные деревя́нные сте́ны, давно́ молчали́вые и оглохлые. His deep voice sounded strange to himself in the grave-like silence; Одино́ко, без э́ха, сы́пался он густы́м ба́сом в соверше́нно мёртвой тишине́ и каза́лся не́сколько ди́ким да́же самому́ чтецу́. it aroused no echo in the silent and desolate wooden walls of the church.

"Чего́ боя́ться? “What is there to be afraid of?” – ду́мал он между те́м сам про себя́. he thought to himself. – Ведь она́ не вста́нет из своего́ гро́ба, потому́ что побои́тся Бо́жьего сло́ва. “She will not rise from her bier, since she fears God's word. Пусть лежи́т! She will remain quietly resting. Да и что я за ко́зак, когда́ бы устраши́лся? Yes, and what sort of a Cossack should I be, if I were afraid? Ну, вы́пил ли́шнее – оттого́ и пока́зывается стра́шно. The fact is, I have drunk a little too much—that is why I feel so queer. А поню́хать табаку́: эх, до́брый таба́к! Let me take a pinch of snuff. Сла́вный таба́к! It is really excellent Хоро́ший таба́к!" first-rate!”

Одна́ко же, перели́стывая ка́ждую страни́цу, он посма́тривал и́скоса на гроб, и нево́льное чу́вство, каза́лось, шепта́ло ему́: "Вот, во́т вста́нет! At the same time he cast a furtive glance over the pages of the prayer-book towards the bier, and involuntarily he said to himself, “There! See! She is getting up! вот подни́мется, вот вы́глянет из гро́ба!" Her head is already above the edge of the coffin!”

Но тишина́ была́ мёртвая. But a death-like silence prevailed; Гроб стоя́л неподви́жно. the coffin was motionless, Све́чи лили́ це́лый пото́п све́та. and all the candles shone steadily. Страшна́ освещённая це́рковь но́чью, с мёртвым те́лом и без души́ люде́й! It was an awe-inspiring sight, this church lit up at midnight, with the corpse in the midst, and no living soul near but one.

Возвыся го́лос, он на́чал петь на ра́зные голоса́, жела́я заглуши́ть оста́тки боя́зни. The philosopher began to sing in various keys in order to stifle his fears, Но че́рез ка́ждую мину́ту обраща́л глаза́ свои́ на гроб, как бу́дто бы задава́я нево́льный вопро́с: "Что, е́сли поды́мется, е́сли вста́нет она́?" but every moment he glanced across at the coffin, and involuntarily the question came to his lips, “Suppose she rose up after all?”

Но гроб не шелохну́лся. But the coffin did not move. Хоть бы како́й-нибу́дь звук, како́е-нибу́дь живо́е существо́, да́же сверчо́к отозва́лся в углу́! Nowhere was there the slightest sound nor stir. Not even did a cricket chirp in any corner. Чуть то́лько слы́шался лёгкий треск како́й-нибу́дь отдалённой све́чки и́ли сла́бый, слегка́ хло́пнувший звук восково́й ка́пли, па́давшей на пол. There was nothing audible but the slight sputtering of some distant candle, or the faint fall of a drop of wax.

"Ну, е́сли поды́мется?.." “Suppose she rose up after all?”

Она́ приподняла́ го́лову… He raised his head.

Он ди́ко взгляну́л и протёр глаза́. Then he looked round him wildly and rubbed his eyes. Но она́ то́чно уже́ не лежи́т, а сиди́т в своём гро́бе. Yes, she was no longer lying in the coffin, but sitting upright. Он отвёл глаза́ свои́ и опя́ть с у́жасом обрати́л на гроб. He turned away his eyes, but at once looked again, terrified, at the coffin. Она́ вста́ла… идёт по це́ркви с закры́тыми глаза́ми, беспреста́нно расправля́я ру́ки, как бы жела́я пойма́ть кого́-нибу́дь. She stood up; then she walked with closed eyes through the church, stretching out her arms as though she wanted to seize someone.

Она́ идёт пря́мо к не́му. She now came straight towards him. В стра́хе очерти́л он о́коло себя́ круг. Full of alarm, he traced with his finger a circle round himself; С уси́лием на́чал чита́ть моли́твы и произноси́ть заклина́ния, кото́рым научи́л его́ оди́н мона́х, ви́девший всю жизнь свою́ ведьм и нечи́стых ду́хов. then in a loud voice he began to recite the prayers and formulas of exorcism which he had learnt from a monk who had often seen witches and evil spirits.

Она́ ста́ла почти́ на само́й черте́; но ви́дно бы́ло, что не име́ла сил переступи́ть её, и вся посине́ла, как челове́к, уже́ не́сколько дней уме́рший. She had almost reached the edge of the circle which he had traced; but it was evident that she had not the power to enter it. Her face wore a bluish tint like that of one who has been several days dead. Хома не име́л ду́ха взгляну́ть на неё. Thomas had not the courage to look at her, Она́ была́ страшна́. so terrible was her appearance; Она́ уда́рила зуба́ми в зу́бы и откры́ла мёртвые глаза́ свои́. her teeth chattered and she opened her dead eyes, Но, не ви́дя ничего́, с бе́шенством – что вы́разило её задрожа́вшее лицо́ – обрати́лась в другу́ю сто́рону и, распростёрши ру́ки, обхва́тывала и́ми ка́ждый столп и у́гол, стара́ясь пойма́ть Хому. but as in her rage she saw nothing, she turned in another direction and felt with outstretched arms among the pillars and corners of the church in the hope of seizing him. Наконе́ц останови́лась, погрози́в па́льцем, и легла́ в свой гроб. At last she stood still, made a threatening gesture, and then lay down again in the coffin.