×

We use cookies to help make LingQ better. By visiting the site, you agree to our cookie policy.


image

Николай Васильевич Гоголь - Вий - with stréss accénts, Вий 09

Вий 09

Нача́вшийся разгово́р возбуди́л непреодоли́мое жела́ние и любопы́тство фило́софа узна́ть обстоя́тельнее про уме́ршую со́тникову дочь. И потому́, жела́я опя́ть навести́ его́ на пре́жнюю мате́рию, обрати́лся к сосе́ду своему́ с таки́ми слова́ми:

– Я хоте́л спроси́ть, почему́ всё э́то сосло́вие, что сиди́т за у́жином, счита́ет па́нночку ве́дьмою? Что ж, ра́зве она́ кому́-нибу́дь причини́ла зло и́ли извела́ кого́-нибу́дь?

– Бы́ло вся́кого, – отвеча́л оди́н из сиде́вших, с лицо́м гла́дким, чрезвыча́йно похо́жим на лопа́ту.

– А кто не припо́мнит псаря́ Микиту, и́ли того́…

– А что ж тако́е псарь Микита? – сказа́л фило́соф.

– Стой! я расскажу́ про псаря́ Микиту, – сказа́л Дорош.

– Я расскажу́ про Микиту, – отвеча́л табу́нщик, – потому́ что он был мой кум.

– Я расскажу́ про Микиту, – сказа́л Спирид.

– Пуска́й, пуска́й Спирид расска́жет! – закрича́ла толпа́.

Спирид на́чал:

– Ты, пан фило́соф Хома, не знал Микиты. Эх, како́й ре́дкий был челове́к! Соба́ку ка́ждую он, быва́ло, так зна́ет, как родно́го отца́. Тепе́решний псарь Мико́ла, что сиди́т тре́тьим за мно́ю, и в подмётки ему́ не годи́тся. Хотя́ он то́же разуме́ет своё де́ло, но он про́тив него́ – дрянь, помо́и.

– Ты хорошо́ расска́зываешь, хорошо́! – сказа́л Дорош, одобри́тельно кивну́в голово́ю.

Спирид продолжа́л:

– За́йца уви́дит скоре́е, чем таба́к утрёшь из носу́. Быва́ло, сви́стнет: "А ну, Разбо́й! а ну, Бы́страя!" – а сам на коне́ во всю прыть, – и уже́ рассказа́ть нельзя́, кто кого́ скоре́е обго́нит: он ли соба́ку и́ли соба́ка его́. Сиву́хи ква́рту сви́снет вдруг, как бы не быва́ло. Сла́вный был псарь! То́лько с неда́внего вре́мени на́чал он загля́дываться беспреста́нно на па́нночку. Вклепа́лся ли он то́чно в неё и́ли уже́ она́ так его́ околдова́ла, то́лько пропа́л челове́к, оба́бился совсе́м; сде́лался чёрт зна́ет что; пфу! непристо́йно и сказа́ть.

– Хорошо́, – сказа́л Дорош.

– Как то́лько па́нночка, быва́ло, взгля́нет на него́, то и по́вода из рук пуска́ет, Разбо́я зовёт Бро́вкой, спотыка́ется и неве́сть что де́лает. Оди́н раз па́нночка пришла́ на коню́шню, где́ он чи́стил коня́. Дай говори́т, Микитка, я положу́ на тебя́ свою́ но́жку. А он, ду́рень, и рад тому́: говори́т, что не то́лько но́жку, но и сама́ сади́сь на меня́. Па́нночка подняла́ свою́ но́жку, и как уви́дел он её нагу́ю, по́лную и бе́лую но́жку, то, говори́т, ча́ра так и ошеломи́ла его́. Он, ду́рень, нагну́л спи́ну и, схвати́вши обе́ими рука́ми за наги́е её но́жки, пошёл скака́ть, как конь, по всему́ по́лю, и куда́ они́ е́здили, он ничего́ не мог сказа́ть; то́лько вороти́лся едва́ живо́й, и с той поры́ иссохнул весь, как ще́пка; и когда́ раз пришли́ на коню́шню, то вме́сто его́ лежа́ла то́лько ку́ча золы́ да пусто́е ведро́: сгоре́л совсе́м; сгоре́л сам собо́ю. А тако́й был псарь, како́го на всём све́те не мо́жно найти́.

Когда́ Спирид око́нчил расска́з свой, со всех сторо́н пошли́ то́лки о досто́инствах бы́вшего псаря́.

– А про Шепчиху ты не слы́шал? – сказа́л Дорош, обраща́ясь к Хоме.

– Нет.

– Эге́-ге-ге! Так у вас, в бу́рсе, ви́дно, не сли́шком большо́му ра́зуму у́чат. Ну, слу́шай! У нас есть на селе́ ко́зак Шепту́н. Хоро́ший ко́зак! Он лю́бит иногда́ укра́сть и совра́ть без вся́кой нужды́, но… хоро́ший ко́зак. Его́ ха́та не так далеко́ отсю́да. В таку́ю са́мую по́ру, как мы тепе́рь се́ли вечерять, Шепту́н с жи́нкою, око́нчивши ве́черю, легли́ спать, а так как вре́мя бы́ло хоро́шее, то Шепчиха легла́ на дворе́, а Шепту́н в ха́те на ла́вке; и́ли нет: Шепчиха в ха́те на ла́вке, а Шепту́н на дворе́…

– И не на ла́вке, а на полу́ легла́ Шепчиха, – подхвати́ла ба́ба, сто́я у поро́га и подпёрши руко́ю щёку.

Дорош погляде́л на неё, пото́м погляде́л вниз, пото́м опя́ть на неё и, немно́го помолча́в, сказа́л:

– Когда́ ски́ну с тебя́ при всех испо́дницу, то нехорошо́ бу́дет.

Э́то предостереже́ние име́ло своё де́йствие. Стару́ха замолча́ла и уже́ ни ра́зу не переби́ла ре́чи.

Дорош продолжа́л:

– А в лю́льке, висе́вшей среди́ ха́ты, лежа́ло годово́е дитя́ – не зна́ю, му́жеского и́ли же́нского по́ла. Шепчиха лежа́ла, а пото́м слы́шит, что за две́рью скребётся соба́ка и во́ет так, хоть из ха́ты беги́. Она́ испуга́лась; и́бо ба́бы тако́й глу́пый наро́д, что высунь ей под ве́чер и́з-за двере́й язы́к, то и душа́ войдёт в пя́тки. Одна́ко ж ду́мает, дай-ка я уда́рю по мо́рде прокля́тую соба́ку, аво́сь-ли́бо переста́нет выть, – и, взя́вши кочергу́, вы́шла отвори́ть дверь. Не успе́ла она́ немно́го отвори́ть, как соба́ка ки́нулась проме́ж ног её и пря́мо к де́тской лю́льке. Шепчиха ви́дит, что э́то уже́ не соба́ка, а па́нночка. Да прито́м пуска́й бы уже́ па́нночка в тако́м ви́де, как она́ её зна́ла, – э́то бы ещё ничего́; но вот вещь и обстоя́тельство: что она́ была́ вся си́няя, а глаза́ горе́ли, как у́голь. Она́ схвати́ла дитя́, прокуси́ла ему́ го́рло и начала́ пить из него́ кровь. Шепчиха то́лько закрича́ла: "Ох, лишечко!" – да из ха́ты. То́лько ви́дит, что в сеня́х две́ри за́перты. Она́ на черда́к; сиди́т и дрожи́т, глу́пая ба́ба, а пото́м ви́дит, что па́нночка к ней идёт и на черда́к; ки́нулась на неё и начала́ глу́пую ба́бу куса́ть. Уже́ Шепту́н поутру́ вы́тащил отту́да свою́ жи́нку, всю иску́санную и посине́вшую. А на друго́й день и умерла́ глу́пая ба́ба. Так вот каки́е устро́йства и обольще́ния быва́ют! Оно́ хоть и па́нского помёту, да всё когда́ ве́дьма, то ве́дьма.

По́сле тако́го расска́за Дорош самодово́льно огляну́лся и засу́нул па́лец в свою́ тру́бку, приготовля́я её к наби́вке табако́м. Мате́рия о ве́дьме сде́лалась неисчерпа́емою. Ка́ждый, в свою́ о́чередь, спеши́л что-нибу́дь рассказа́ть. К тому́ ве́дьма в ви́де ски́рды се́на прие́хала к са́мым дверя́м ха́ты; у друго́го укра́ла ша́пку и́ли тру́бку; у мно́гих де́вок на селе́ отре́зала ко́су; у други́х вы́пила по нескольку вёдер кро́ви.


Вий 09

Нача́вшийся разгово́р возбуди́л непреодоли́мое жела́ние и любопы́тство фило́софа узна́ть обстоя́тельнее про уме́ршую со́тникову дочь. This conversation excited in the philosopher a great curiosity, and a wish to obtain more exact information regarding the colonel's daughter. И потому́, жела́я опя́ть навести́ его́ на пре́жнюю мате́рию, обрати́лся к сосе́ду своему́ с таки́ми слова́ми: In order to lead the talk back to the subject, he turned to his next neighbour and said,

– Я хоте́л спроси́ть, почему́ всё э́то сосло́вие, что сиди́т за у́жином, счита́ет па́нночку ве́дьмою? “I should like to know why all the people here think that the young lady was a witch. Что ж, ра́зве она́ кому́-нибу́дь причини́ла зло и́ли извела́ кого́-нибу́дь? Has she done harm to anyone, or killed them by witchcraft?”

– Бы́ло вся́кого, – отвеча́л оди́н из сиде́вших, с лицо́м гла́дким, чрезвыча́йно похо́жим на лопа́ту. “Yes, there are reports of that kind,” answered a man, whose face was as flat as a shovel.

– А кто не припо́мнит псаря́ Микиту, и́ли того́… “Who does not remember the huntsman Mikita, or the——”

– А что ж тако́е псарь Микита? “What has the huntsman Mikita got to do with it?” – сказа́л фило́соф. asked the philosopher.

– Стой! “Stop; я расскажу́ про псаря́ Микиту, – сказа́л Дорош. I will tell you the story of Mikita,” interrupted Dorosch.

– Я расскажу́ про Микиту, – отвеча́л табу́нщик, – потому́ что он был мой кум. “No, I will tell it,” said the groom, “for he was my godfather.”

– Я расскажу́ про Микиту, – сказа́л Спирид. “I will tell the story of Mikita,” said Spirid.

– Пуска́й, пуска́й Спирид расска́жет! “Yes, yes, Spirid shall tell it,” – закрича́ла толпа́. exclaimed the whole company;

Спирид на́чал: and Spirid began.

– Ты, пан фило́соф Хома, не знал Микиты. “You, Mr Philosopher Thomas, did not know Mikita. Эх, како́й ре́дкий был челове́к! Ah! he was an extraordinary man. Соба́ку ка́ждую он, быва́ло, так зна́ет, как родно́го отца́. He knew every dog as though he were his own father. Тепе́решний псарь Мико́ла, что сиди́т тре́тьим за мно́ю, и в подмётки ему́ не годи́тся. The present huntsman, Mikola, who sits three places away from me, is not fit to hold a candle to him, Хотя́ он то́же разуме́ет своё де́ло, но он про́тив него́ – дрянь, помо́и. though good enough in his way; but compared to Mikita, he is a mere milksop.”

– Ты хорошо́ расска́зываешь, хорошо́! “You tell the tale splendidly,” – сказа́л Дорош, одобри́тельно кивну́в голово́ю. exclaimed Dorosch, and nodded as a sign of approval.

Спирид продолжа́л: Spirid continued.

– За́йца уви́дит скоре́е, чем таба́к утрёшь из носу́. “He saw a hare in the field quicker than you can take a pinch of snuff. Быва́ло, сви́стнет: "А ну, Разбо́й! He only needed to whistle ‘Come here, Rasboy! а ну, Бы́страя!" Come here, Bosdraja!’ – а сам на коне́ во всю прыть, – и уже́ рассказа́ть нельзя́, кто кого́ скоре́е обго́нит: он ли соба́ку и́ли соба́ка его́. and flew away on his horse like the wind, so that you could not say whether he went quicker than the dog or the dog than he. Сиву́хи ква́рту сви́снет вдруг, как бы не быва́ло. He could empty a quart pot of brandy in the twinkling of an eye. Сла́вный был псарь! Ah! he was a splendid huntsman, То́лько с неда́внего вре́мени на́чал он загля́дываться беспреста́нно на па́нночку. only for some time he always had his eyes fixed on the young lady. Вклепа́лся ли он то́чно в неё и́ли уже́ она́ так его́ околдова́ла, то́лько пропа́л челове́к, оба́бился совсе́м; сде́лался чёрт зна́ет что; пфу! Either he had fallen in love with her or she had bewitched him—in short, he went to the dogs. He became a regular old woman; yes, he became the devil knows what непристо́йно и сказа́ть. —it is not fitting to relate it.”

– Хорошо́, – сказа́л Дорош. “Very good,” remarked Dorosch.

– Как то́лько па́нночка, быва́ло, взгля́нет на него́, то и по́вода из рук пуска́ет, Разбо́я зовёт Бро́вкой, спотыка́ется и неве́сть что де́лает. “If the young lady only looked at him, he let the reins slip out of his hands, called Bravko instead of Rasboy, stumbled, and made all kinds of mistakes. Оди́н раз па́нночка пришла́ на коню́шню, где́ он чи́стил коня́. One day when he was currycombing a horse, the young lady came to him in the stable. Дай говори́т, Микитка, я положу́ на тебя́ свою́ но́жку. ‘Listen, Mikita,’ she said. ‘I should like for once to set my foot on you.’ А он, ду́рень, и рад тому́: говори́т, что не то́лько но́жку, но и сама́ сади́сь на меня́. And he, the booby, was quite delighted, and answered, ‘Don't only set your foot there, but sit on me altogether.’ Па́нночка подняла́ свою́ но́жку, и как уви́дел он её нагу́ю, по́лную и бе́лую но́жку, то, говори́т, ча́ра так и ошеломи́ла его́. The young lady lifted her white little foot, and as soon as he saw it, his delight robbed him of his senses. Он, ду́рень, нагну́л спи́ну и, схвати́вши обе́ими рука́ми за наги́е её но́жки, пошёл скака́ть, как конь, по всему́ по́лю, и куда́ они́ е́здили, он ничего́ не мог сказа́ть; то́лько вороти́лся едва́ живо́й, и с той поры́ иссохнул весь, как ще́пка; и когда́ раз пришли́ на коню́шню, то вме́сто его́ лежа́ла то́лько ку́ча золы́ да пусто́е ведро́: сгоре́л совсе́м; сгоре́л сам собо́ю. He bowed his neck, the idiot, took her feet in both hands, and began to trot about like a horse all over the place. Whither they went he could not say; he returned more dead than alive, and from that time he wasted away and became as dry as a chip of wood. At last someone coming into the stable one day found instead of him only a handful of ashes and an empty jug; he had burned completely out. А тако́й был псарь, како́го на всём све́те не мо́жно найти́. But it must be said he was a huntsman such as the world cannot match.”

Когда́ Спирид око́нчил расска́з свой, со всех сторо́н пошли́ то́лки о досто́инствах бы́вшего псаря́. When Spirid had ended his tale, they all began to vie with one another in praising the deceased huntsman.

– А про Шепчиху ты не слы́шал? “And have you heard the story of Cheptchicha?” – сказа́л Дорош, обраща́ясь к Хоме. asked Dorosch, turning to Thomas.

– Нет. “No.”

– Эге́-ге-ге! “Ha! Ha! Так у вас, в бу́рсе, ви́дно, не сли́шком большо́му ра́зуму у́чат. One sees they don't teach you much in your seminary. Ну, слу́шай! Well, listen. У нас есть на селе́ ко́зак Шепту́н. We have here in our village a Cossack called Cheptoun, Хоро́ший ко́зак! a fine fellow. Он лю́бит иногда́ укра́сть и совра́ть без вся́кой нужды́, но… хоро́ший ко́зак. Sometimes indeed he amuses himself by stealing and lying without any reason; but he is a fine fellow for all that. Его́ ха́та не так далеко́ отсю́да. His house is not far away from here. В таку́ю са́мую по́ру, как мы тепе́рь се́ли вечерять, Шепту́н с жи́нкою, око́нчивши ве́черю, легли́ спать, а так как вре́мя бы́ло хоро́шее, то Шепчиха легла́ на дворе́, а Шепту́н в ха́те на ла́вке; и́ли нет: Шепчиха в ха́те на ла́вке, а Шепту́н на дворе́… One evening, just about this time, Cheptoun and his wife went to bed after they had finished their day's work. Since it was fine weather, Cheptchicha went to sleep in the court-yard, and Cheptoun in the house—no! I mean Cheptchicha went to sleep in the house on a bench and Cheptoun outside——”

– И не на ла́вке, а на полу́ легла́ Шепчиха, – подхвати́ла ба́ба, сто́я у поро́га и подпёрши руко́ю щёку. “No, Cheptchicha didn't go to sleep on a bench, but on the ground,” interrupted the old woman who stood at the door.

Дорош погляде́л на неё, пото́м погляде́л вниз, пото́м опя́ть на неё и, немно́го помолча́в, сказа́л: Dorosch looked at her, then at the ground, then again at her, and said after a pause,

– Когда́ ски́ну с тебя́ при всех испо́дницу, то нехорошо́ бу́дет. “If I tore your dress off your back before all these people, it wouldn't look pretty.”

Э́то предостереже́ние име́ло своё де́йствие. The rebuke was effectual. Стару́ха замолча́ла и уже́ ни ра́зу не переби́ла ре́чи. The old woman was silent, and did not interrupt again.

Дорош продолжа́л: Dorosch continued.

– А в лю́льке, висе́вшей среди́ ха́ты, лежа́ло годово́е дитя́ – не зна́ю, му́жеского и́ли же́нского по́ла. “In the cradle which hung in the middle of the room lay a one-year-old child. I do not know whether it was a boy or a girl. Шепчиха лежа́ла, а пото́м слы́шит, что за две́рью скребётся соба́ка и во́ет так, хоть из ха́ты беги́. Cheptchicha had lain down, and heard on the other side of the door a dog scratching and howling loud enough to frighten anyone. Она́ испуга́лась; и́бо ба́бы тако́й глу́пый наро́д, что высунь ей под ве́чер и́з-за двере́й язы́к, то и душа́ войдёт в пя́тки. She was afraid, for women are such simple folk that if one puts out one's tongue at them behind the door in the dark, their hearts sink into their boots. Одна́ко ж ду́мает, дай-ка я уда́рю по мо́рде прокля́тую соба́ку, аво́сь-ли́бо переста́нет выть, – и, взя́вши кочергу́, вы́шла отвори́ть дверь. ‘But,’ she thought to herself, ‘I must give this cursed dog one on the snout to stop his howling!’ So she seized the poker and opened the door. Не успе́ла она́ немно́го отвори́ть, как соба́ка ки́нулась проме́ж ног её и пря́мо к де́тской лю́льке. But hardly had she done so than the dog rushed between her legs straight to the cradle. Шепчиха ви́дит, что э́то уже́ не соба́ка, а па́нночка. Then Cheptchicha saw that it was not a dog but the young lady; Да прито́м пуска́й бы уже́ па́нночка в тако́м ви́де, как она́ её зна́ла, – э́то бы ещё ничего́; но вот вещь и обстоя́тельство: что она́ была́ вся си́няя, а глаза́ горе́ли, как у́голь. and if it had only been the young lady as she knew her it wouldn't have mattered, but she looked quite blue, and her eyes sparkled like fiery coals. Она́ схвати́ла дитя́, прокуси́ла ему́ го́рло и начала́ пить из него́ кровь. She seized the child, bit its throat, and began to suck its blood. Шепчиха то́лько закрича́ла: "Ох, лишечко!" Cheptchicha shrieked, ‘Ah! my darling child!’ – да из ха́ты. and rushed out of the room. То́лько ви́дит, что в сеня́х две́ри за́перты. Then she saw that the house-door was shut Она́ на черда́к; сиди́т и дрожи́т, глу́пая ба́ба, а пото́м ви́дит, что па́нночка к ней идёт и на черда́к; ки́нулась на неё и начала́ глу́пую ба́бу куса́ть. and rushed up to the attic and sat there, the stupid woman, trembling all over. Then the young lady came after her and bit her too, poor fool! Уже́ Шепту́н поутру́ вы́тащил отту́да свою́ жи́нку, всю иску́санную и посине́вшую. The next morning Cheptoun carried his wife, all bitten and wounded, down from the attic, А на друго́й день и умерла́ глу́пая ба́ба. and the next day she died. Так вот каки́е устро́йства и обольще́ния быва́ют! Such strange things happen in the world. Оно́ хоть и па́нского помёту, да всё когда́ ве́дьма, то ве́дьма. One may wear fine clothes, but that does not matter; a witch is and remains a witch.”

По́сле тако́го расска́за Дорош самодово́льно огляну́лся и засу́нул па́лец в свою́ тру́бку, приготовля́я её к наби́вке табако́м. After telling his story, Dorosch looked around him with a complacent air, and cleaned out his pipe with his little finger in order to fill it again. Мате́рия о ве́дьме сде́лалась неисчерпа́емою. The story of the witch had made a deep impression on all, Ка́ждый, в свою́ о́чередь, спеши́л что-нибу́дь рассказа́ть. and each of them had something to say about her. К тому́ ве́дьма в ви́де ски́рды се́на прие́хала к са́мым дверя́м ха́ты; у друго́го укра́ла ша́пку и́ли тру́бку; у мно́гих де́вок на селе́ отре́зала ко́су; у други́х вы́пила по нескольку вёдер кро́ви. One had seen her come to the door of his house in the form of a hayrick; from others she had stolen their caps or their pipes; she had cut off the hair-plaits of many girls in the village, and drunk whole pints of the blood of others.