×

We use cookies to help make LingQ better. By visiting the site, you agree to our cookie policy.


image

Николай Васильевич Гоголь - Вий - with stréss accénts, Вий 03

Вий 03

Воро́та заскрипе́ли, и они́ вошли́ во двор.

– А что, бабу́ся, – сказа́л фило́соф, идя за стару́хой, – е́сли бы так, как говоря́т… ей-бо́гу, в животе́ как бу́дто кто колёсами стал е́здить. С самого́ у́тра вот хоть бы ще́пка была́ во рту.

– Вишь, чего́ захоте́л! – сказа́ла стару́ха. – Нет у меня́, нет ничего́ тако́го, и печь не топи́лась сего́дня.

– А мы бы уже́ за всё э́то, – продолжа́л фило́соф, – расплати́лись бы за́втра как сле́дует – чистога́ном. Да, – продолжа́л он ти́хо, – чёрта с два полу́чишь ты что-нибу́дь!

– Ступа́йте, ступа́йте! и будьте дово́льны тем, что даю́т вам. Вот чёрт принёс каки́х не́жных паничей!

Фило́соф Хома пришёл в соверше́нное уны́ние от таки́х слов. Но вдруг нос его́ почу́вствовал за́пах сушёной ры́бы. Он гля́нул на шарова́ры богосло́ва, ше́дшего с ним ря́дом, и уви́дел, что из карма́на его́ торча́л преогро́мный ры́бий хвост: богосло́в уже́ успе́л подти́брить с во́за це́лого карася́. И так как он э́то производи́л не из како́й-нибу́дь коры́сти, но еди́нственно по привы́чке, и, позабы́вши соверше́нно о своём карасе́, уже́ разгля́дывал, что бы тако́е стяну́ть друго́е, не име́я наме́рения пропусти́ть да́же изло́манного колеса́, – то фило́соф Хома запусти́л ру́ку в его́ карма́н, как в свой со́бственный, и вы́тащил карася́.

Стару́ха размести́ла бурсако́в: ри́тора положи́ла в ха́те, богосло́ва заперла́ в пусту́ю комо́ру, фило́софу отвела́ то́же пусто́й ове́чий хлев.

Фило́соф, оста́вшись оди́н, в одну́ мину́ту съел карася́, осмотре́л плетёные сте́ны хле́ва, толкну́л ного́ю в мо́рду просу́нувшуюся из друго́го хле́ва любопы́тную свинью́ и повороти́лся на друго́й бок, что́бы засну́ть мертве́цки. Вдруг ни́зенькая дверь отвори́лась, и стару́ха, нагну́вшись, вошла́ в хлев.

– А что, бабу́ся, чего́ тебе́ ну́жно? – сказа́л фило́соф.

Но стару́ха шла пря́мо к не́му с распростёртыми рука́ми.

"Эге́-ге! – поду́мал фило́соф. – То́лько нет, голу́бушка! устаре́ла". Он отодви́нулся немно́го пода́льше, но стару́ха, без церемо́нии, опя́ть подошла́ к не́му.

– Слу́шай, бабу́ся! – сказа́л фило́соф, – тепе́рь пост; а я тако́й челове́к, что и за ты́сячу золоты́х не захочу́ оскоро́миться.

Но стару́ха раздвига́ла ру́ки и лови́ла его́, не говоря́ ни сло́ва.

Фило́софу сде́лалось стра́шно, особли́во когда́ он заме́тил, что глаза́ её сверкну́ли каки́м-то необыкнове́нным бле́ском.

– Бабу́ся! что ты? Ступа́й, ступа́й себе́ с Бо́гом! – закрича́л он.

Но стару́ха не говори́ла ни сло́ва и хвата́ла его́ рука́ми.

Он вскочи́л на но́ги, с наме́рением бежа́ть, но стару́ха ста́ла в дверя́х и впери́ла на него́ сверка́ющие глаза́ и сно́ва нача́ла подходи́ть к не́му.

Фило́соф хоте́л оттолкну́ть её рука́ми, но, к удивле́нию, заме́тил, что ру́ки его́ не мо́гут приподня́ться, но́ги не дви́гались; и он с у́жасом уви́дел, что да́же го́лос не звуча́л из уст его́: слова́ без зву́ка шевели́лись на губа́х. Он слы́шал то́лько, как би́лось его́ се́рдце; он ви́дел, как стару́ха подошла́ к не́му, сложи́ла ему́ ру́ки, нагну́ла ему́ го́лову, вскочи́ла с быстрото́ю ко́шки к не́му на спи́ну, уда́рила его́ метло́й по бо́ку, и он, подпры́гивая, как верхово́й конь, понёс её на плеча́х свои́х. Всё э́то случи́лось так бы́стро, что фило́соф едва́ мог опо́мниться и схвати́л обе́ими рука́ми себя́ за коле́ни, жела́я удержа́ть но́ги; но они́, к велича́йшему изумле́нию его́, подыма́лись про́тив во́ли и производи́ли скачки́ быстре́е черке́сского бегуна́. Когда́ уже́ минули они́ ху́тор и пе́ред ни́ми откры́лась ро́вная лощи́на, а в стороне́ потяну́лся чёрный, как у́голь, лес, тогда́ то́лько сказа́л он сам в себе́: "Эге́, да э́то ве́дьма".

Обращённый ме́сячный серп светле́л на не́бе. Ро́бкое полно́чное сия́ние, как сквозно́е покрыва́ло, ложи́лось легко́ и дыми́лось на земле́. Леса́, луга́, не́бо, доли́ны – все, каза́лось, как бу́дто спа́ло с откры́тыми глаза́ми. Ве́тер хоть бы раз вспорхну́л где́-нибудь. В ночно́й све́жести бы́ло что́-то вла́жно-тёплое. Те́ни от де́рев и кусто́в, как коме́ты, о́стрыми кли́нами па́дали на отло́гую равни́ну. Така́я была́ ночь, когда́ фило́соф Хома Брут скака́л с непоня́тным вса́дником на спине́. Он чу́вствовал како́е-то томи́тельное, неприя́тное и вме́сте сла́дкое чу́вство, подступа́вшее к его́ се́рдцу. Он опусти́л го́лову вниз и ви́дел, что трава́, бы́вшая почти́ под нога́ми его́, каза́лось, росла́ глубоко́ и далеко́ и что сверх её находи́лась прозра́чная, как го́рный ключ, вода́, и трава́ каза́лась дном како́го-то све́тлого, прозра́чного до само́й глубины́ мо́ря; по кра́йней ме́ре, он ви́дел я́сно, как он отража́лся в нём вме́сте с сиде́вшею на спине́ стару́хою. Он ви́дел, как вме́сто ме́сяца свети́ло там како́е-то со́лнце; он слы́шал, как голубы́е колоко́льчики, наклоня́я свои́ голо́вки, звене́ли. Он ви́дел, как и́з-за осо́ки выплыва́ла руса́лка, мелька́ла спина́ и нога́, вы́пуклая, упру́гая, вся со́зданная из бле́ска и тре́пета. Она́ обороти́лась к не́му – и вот её лицо́, с глаза́ми све́тлыми, сверка́ющими, о́стрыми, с пе́ньем вторга́вшимися в ду́шу, уже́ приближа́лось к не́му, уже́ бы́ло на пове́рхности и, задрожа́в сверка́ющим сме́хом, удаля́лось, – и вот она́ опроки́нулась на спи́ну, и о́блачные пе́рси её, ма́товые, как фарфо́р, не покры́тый глазу́рью, просве́чивали пред со́лнцем по края́м свое́й бе́лой, эластически-не́жной окру́жности. Вода́ в ви́де ма́леньких пузырько́в, как би́сер, обсыпа́ла их. Она́ вся дрожи́т и смеётся в воде́…

Ви́дит ли он э́то и́ли не ви́дит? Наяву́ ли э́то и́ли сни́тся? Но там что? Ве́тер и́ли му́зыка: звени́т, звени́т, и вьётся, и подступа́ет, и вонза́ется в ду́шу како́ю-то нестерпи́мою тре́лью…

"Что э́то?" – ду́мал фило́соф Хома Брут, гля́дя вниз, неся́сь во всю прыть. Пот кати́лся с него́ гра́дом. Он чу́вствовал бесовски сла́дкое чу́вство, он чу́вствовал како́е-то пронза́ющее, како́е-то томи́тельно-стра́шное наслажде́ние. Ему́ ча́сто каза́лось, как бу́дто се́рдца уже́ во́все не́ было у него́, и он со стра́хом хвата́лся за него́ руко́ю. Изнеможённый, расте́рянный, он на́чал припомина́ть все, каки́е то́лько знал, моли́твы. Он перебира́л все закля́тия про́тив ду́хов – и вдруг почу́вствовал како́е-то освеже́ние; чу́вствовал, что шаг его́ начина́л станови́ться лени́вее, ве́дьма ка́к-то слабе́е держа́лась на спине́ его́. Густа́я трава́ каса́лась его́, и уже́ он не ви́дел в ней ничего́ необыкнове́нного. Све́тлый серп свети́л на не́бе.

"Хорошо́ же!" – поду́мал про себя́ фило́соф Хома и на́чал почти́ вслух произноси́ть закля́тия. Наконе́ц с быстрото́ю мо́лнии вы́прыгнул и́з-под стару́хи и вскочи́л, в свою́ о́чередь, к ней на спи́ну. Стару́ха ме́лким, дро́бным ша́гом побежа́ла так бы́стро, что вса́дник едва́ мог переводи́ть дух свой. Земля́ чуть мелька́ла под ним. Всё бы́ло я́сно при ме́сячном, хотя́ и непо́лном све́те. Доли́ны бы́ли гла́дки, но всё от быстроты́ мелька́ло нея́сно и сби́вчиво в его́ глаза́х. Он схвати́л лежа́вшее на доро́ге поле́но и на́чал им со всех сил колоти́ть стару́ху. Дики́е во́пли издала́ она́; снача́ла бы́ли они́ серди́ты и угрожа́ющи, пото́м станови́лись слабе́е, прия́тнее, чи́ще, и пото́м уже́ ти́хо, едва́ звене́ли, как то́нкие сере́бряные колоко́льчики, и зароня́лись ему́ в ду́шу; и нево́льно мелькну́ла в голове́ мысль: то́чно ли э́то стару́ха? "Ох, не могу́ бо́льше!" – произнесла́ она́ в изнеможе́нии и упа́ла на зе́млю.


Вий 03

Воро́та заскрипе́ли, и они́ вошли́ во двор. The gates moved heavily on their hinges, and they entered the court-yard.

– А что, бабу́ся, – сказа́л фило́соф, идя за стару́хой, – е́сли бы так, как говоря́т… ей-бо́гу, в животе́ как бу́дто кто колёсами стал е́здить. “Well now, mother,” said the philosopher, following the old woman, “if you had a little scrap of something! By heavens! my stomach is as empty as a drum. С самого́ у́тра вот хоть бы ще́пка была́ во рту. I have not had a bit of bread in my mouth since early this morning!”

– Вишь, чего́ захоте́л! “Didn't I say so?” – сказа́ла стару́ха. replied the old woman. – Нет у меня́, нет ничего́ тако́го, и печь не топи́лась сего́дня. “There you go begging at once. But I have no food in the house, nor any fire.”

– А мы бы уже́ за всё э́то, – продолжа́л фило́соф, – расплати́лись бы за́втра как сле́дует – чистога́ном. “But we will pay for everything,” continued the philosopher. “We will pay early to-morrow in cash.” Да, – продолжа́л он ти́хо, – чёрта с два полу́чишь ты что-нибу́дь!

– Ступа́йте, ступа́йте! “Go on [...] и будьте дово́льны тем, что даю́т вам. [...] and be content with what you get. Вот чёрт принёс каки́х не́жных паничей! You are fine fellows whom the devil has brought here!”

Фило́соф Хома пришёл в соверше́нное уны́ние от таки́х слов. Her reply greatly depressed the philosopher Thomas; Но вдруг нос его́ почу́вствовал за́пах сушёной ры́бы. but suddenly his nose caught the odour of dried fish; Он гля́нул на шарова́ры богосло́ва, ше́дшего с ним ря́дом, и уви́дел, что из карма́на его́ торча́л преогро́мный ры́бий хвост: богосло́в уже́ успе́л подти́брить с во́за це́лого карася́. he looked at the breeches of the theologian, who walked by his side, and saw a huge fish's tail sticking out of his pocket. The latter had already seized the opportunity to steal a whole fish from one of the carts standing in the court-yard. И так как он э́то производи́л не из како́й-нибу́дь коры́сти, но еди́нственно по привы́чке, и, позабы́вши соверше́нно о своём карасе́, уже́ разгля́дывал, что бы тако́е стяну́ть друго́е, не име́я наме́рения пропусти́ть да́же изло́манного колеса́, – то фило́соф Хома запусти́л ру́ку в его́ карма́н, как в свой со́бственный, и вы́тащил карася́. He had not done this from hunger so much as from the force of habit. He had quite forgotten the fish, and was looking about to see whether he could not find something else to appropriate. Then the philosopher put his hand in the theologian's pocket as though it were his own, and laid hold of his prize.

Стару́ха размести́ла бурсако́в: ри́тора положи́ла в ха́те, богосло́ва заперла́ в пусту́ю комо́ру, фило́софу отвела́ то́же пусто́й ове́чий хлев. The old woman found a special resting-place for each student; the rhetorician she put in a shed, the theologian in an empty store-room, and the philosopher in a sheep's stall.

Фило́соф, оста́вшись оди́н, в одну́ мину́ту съел карася́, осмотре́л плетёные сте́ны хле́ва, толкну́л ного́ю в мо́рду просу́нувшуюся из друго́го хле́ва любопы́тную свинью́ и повороти́лся на друго́й бок, что́бы засну́ть мертве́цки. As soon as the philosopher was alone, he devoured the fish in a twinkling, examined the fence which enclosed the stall, kicked away a pig from a neighbouring stall, which had inquiringly inserted its nose through a crevice, and lay down on his right side to sleep like a corpse. Вдруг ни́зенькая дверь отвори́лась, и стару́ха, нагну́вшись, вошла́ в хлев. Then the low door opened, and the old woman came crouching into the stall.

– А что, бабу́ся, чего́ тебе́ ну́жно? “Well, mother, what do you want here?” – сказа́л фило́соф. asked the philosopher.

Но стару́ха шла пря́мо к не́му с распростёртыми рука́ми. She made no answer, but came with outstretched arms towards him.

"Эге́-ге! - – поду́мал фило́соф. – То́лько нет, голу́бушка! устаре́ла". Он отодви́нулся немно́го пода́льше, но стару́ха, без церемо́нии, опя́ть подошла́ к не́му. The philosopher shrank back; but she still approached, as though she wished to lay hold of him.

– Слу́шай, бабу́ся! – сказа́л фило́соф, – тепе́рь пост; а я тако́й челове́к, что и за ты́сячу золоты́х не захочу́ оскоро́миться.

Но стару́ха раздвига́ла ру́ки и лови́ла его́, не говоря́ ни сло́ва.

Фило́софу сде́лалось стра́шно, особли́во когда́ он заме́тил, что глаза́ её сверкну́ли каки́м-то необыкнове́нным бле́ском. A terrible fright seized him, for he saw the old hag's eyes sparkle in an extraordinary way.

– Бабу́ся! что ты? Ступа́й, ступа́й себе́ с Бо́гом! “Away with you, old witch, away with you!” – закрича́л он. he shouted.

Но стару́ха не говори́ла ни сло́ва и хвата́ла его́ рука́ми. But she still stretched her hands after him.

Он вскочи́л на но́ги, с наме́рением бежа́ть, но стару́ха ста́ла в дверя́х и впери́ла на него́ сверка́ющие глаза́ и сно́ва нача́ла подходи́ть к не́му. He jumped up in order to rush out, but she placed herself before the door, fixed her glowing eyes upon him, and again approached him.

Фило́соф хоте́л оттолкну́ть её рука́ми, но, к удивле́нию, заме́тил, что ру́ки его́ не мо́гут приподня́ться, но́ги не дви́гались; и он с у́жасом уви́дел, что да́же го́лос не звуча́л из уст его́: слова́ без зву́ка шевели́лись на губа́х. The philosopher tried to push her away with his hands, but to his astonishment he found that he could neither lift his hands nor move his legs, nor utter an audible word. Он слы́шал то́лько, как би́лось его́ се́рдце; он ви́дел, как стару́ха подошла́ к не́му, сложи́ла ему́ ру́ки, нагну́ла ему́ го́лову, вскочи́ла с быстрото́ю ко́шки к не́му на спи́ну, уда́рила его́ метло́й по бо́ку, и он, подпры́гивая, как верхово́й конь, понёс её на плеча́х свои́х. He only heard his heart beating, and saw the old woman approach him, place his hands crosswise on his breast, and bend his head down. Then with the agility of a cat she sprang on his shoulders, struck him on the side with a broom, and he began to run like a race-horse, carrying her on his shoulders. Всё э́то случи́лось так бы́стро, что фило́соф едва́ мог опо́мниться и схвати́л обе́ими рука́ми себя́ за коле́ни, жела́я удержа́ть но́ги; но они́, к велича́йшему изумле́нию его́, подыма́лись про́тив во́ли и производи́ли скачки́ быстре́е черке́сского бегуна́. All this happened with such swiftness, that the philosopher could scarcely collect his thoughts. He laid hold of his knees with both hands in order to stop his legs from running; but to his great astonishment they kept moving forward against his will, making rapid springs like a Caucasian horse. Когда́ уже́ минули они́ ху́тор и пе́ред ни́ми откры́лась ро́вная лощи́на, а в стороне́ потяну́лся чёрный, как у́голь, лес, тогда́ то́лько сказа́л он сам в себе́: "Эге́, да э́то ве́дьма". Not till the house had been left behind them and a wide plain stretched before them, bordered on one side by a black gloomy wood, did he say to himself, “Ah! it is a witch!”

Обращённый ме́сячный серп светле́л на не́бе. The half-moon shone pale and high in the sky. Ро́бкое полно́чное сия́ние, как сквозно́е покрыва́ло, ложи́лось легко́ и дыми́лось на земле́. Its mild light, still more subdued by intervening clouds, fell like a transparent veil on the earth. Леса́, луга́, не́бо, доли́ны – все, каза́лось, как бу́дто спа́ло с откры́тыми глаза́ми. Woods, meadows, hills, and valleys—all seemed to be sleeping with open eyes; Ве́тер хоть бы раз вспорхну́л где́-нибудь. nowhere was a breath of air stirring. В ночно́й све́жести бы́ло что́-то вла́жно-тёплое. The atmosphere was moist and warm; Те́ни от де́рев и кусто́в, как коме́ты, о́стрыми кли́нами па́дали на отло́гую равни́ну. the shadows of the trees and bushes fell sharply defined on the sloping plain. Така́я была́ ночь, когда́ фило́соф Хома Брут скака́л с непоня́тным вса́дником на спине́. Such was the night through which the philosopher Thomas Brutus sped with his strange rider. Он чу́вствовал како́е-то томи́тельное, неприя́тное и вме́сте сла́дкое чу́вство, подступа́вшее к его́ се́рдцу. A strange, oppressive, and yet sweet sensation took possession of his heart. Он опусти́л го́лову вниз и ви́дел, что трава́, бы́вшая почти́ под нога́ми его́, каза́лось, росла́ глубоко́ и далеко́ и что сверх её находи́лась прозра́чная, как го́рный ключ, вода́, и трава́ каза́лась дном како́го-то све́тлого, прозра́чного до само́й глубины́ мо́ря; по кра́йней ме́ре, он ви́дел я́сно, как он отража́лся в нём вме́сте с сиде́вшею на спине́ стару́хою. He looked down and saw how the grass beneath his feet seemed to be quite deep and far away; over it there flowed a flood of crystal-clear water, and the grassy plain looked like the bottom of a transparent sea. He saw his own image, and that of the old woman whom he carried on his back, clearly reflected in it. Он ви́дел, как вме́сто ме́сяца свети́ло там како́е-то со́лнце; он слы́шал, как голубы́е колоко́льчики, наклоня́я свои́ голо́вки, звене́ли. Then he beheld how, instead of the moon, a strange sun shone there; he heard the deep tones of bells, and saw them swinging. Он ви́дел, как и́з-за осо́ки выплыва́ла руса́лка, мелька́ла спина́ и нога́, вы́пуклая, упру́гая, вся со́зданная из бле́ска и тре́пета. He saw a water-nixie rise from a bed of tall reeds; she turned to him, and her face was clearly visible, Она́ обороти́лась к не́му – и вот её лицо́, с глаза́ми све́тлыми, сверка́ющими, о́стрыми, с пе́ньем вторга́вшимися в ду́шу, уже́ приближа́лось к не́му, уже́ бы́ло на пове́рхности и, задрожа́в сверка́ющим сме́хом, удаля́лось, – и вот она́ опроки́нулась на спи́ну, и о́блачные пе́рси её, ма́товые, как фарфо́р, не покры́тый глазу́рью, просве́чивали пред со́лнцем по края́м свое́й бе́лой, эластически-не́жной окру́жности. She turned to him - and now her face, with eyes bright, sparkling, sharp, penetrating his soul with singing, was already approaching him, was already on the surface and, trembling with sparkling laughter, was moving away - and now she tipped over on her back, and her cloudy feathers, matte like unglazed porcelain, shone through the sun along the edges of their white, elastically delicate circumference. Вода́ в ви́де ма́леньких пузырько́в, как би́сер, обсыпа́ла их. Water in the form of small bubbles, like beads, sprinkled them. Она́ вся дрожи́т и смеётся в воде́… She is shaking all over and laughing|laughing in the water...

Ви́дит ли он э́то и́ли не ви́дит? Did he see it or did he not see it? Наяву́ ли э́то и́ли сни́тся? Was he dreaming or was he awake? Но там что? But what was that below Ве́тер и́ли му́зыка: звени́т, звени́т, и вьётся, и подступа́ет, и вонза́ется в ду́шу како́ю-то нестерпи́мою тре́лью… wind or music? It sounded and drew nearer, and penetrated his soul like a song that rose and fell.

"Что э́то?" “What is it?” – ду́мал фило́соф Хома Брут, гля́дя вниз, неся́сь во всю прыть. he thought as he gazed into the depths, and still sped rapidly along. Пот кати́лся с него́ гра́дом. The perspiration flowed from him in streams; Он чу́вствовал бесовски сла́дкое чу́вство, он чу́вствовал како́е-то пронза́ющее, како́е-то томи́тельно-стра́шное наслажде́ние. he experienced simultaneously a strange feeling of oppression and delight in all his being. Ему́ ча́сто каза́лось, как бу́дто се́рдца уже́ во́все не́ было у него́, и он со стра́хом хвата́лся за него́ руко́ю. Often he felt as though he had no longer a heart, and pressed his hand on his breast with alarm. Изнеможённый, расте́рянный, он на́чал припомина́ть все, каки́е то́лько знал, моли́твы. Weary to death, he began to repeat all the prayers which he knew, Он перебира́л все закля́тия про́тив ду́хов – и вдруг почу́вствовал како́е-то освеже́ние; чу́вствовал, что шаг его́ начина́л станови́ться лени́вее, ве́дьма ка́к-то слабе́е держа́лась на спине́ его́. and all the formulas of exorcism against evil spirits. Suddenly he experienced a certain relief. He felt that his pace was slackening; the witch weighed less heavily on his shoulders, Густа́я трава́ каса́лась его́, и уже́ он не ви́дел в ней ничего́ необыкнове́нного. and the thick herbage of the plain was again beneath his feet, with nothing especial to remark about it. Све́тлый серп свети́л на не́бе.

"Хорошо́ же!" “Splendid!” – поду́мал про себя́ фило́соф Хома и на́чал почти́ вслух произноси́ть закля́тия. thought the philosopher Thomas, and began to repeat his exorcisms in a still louder voice. Наконе́ц с быстрото́ю мо́лнии вы́прыгнул и́з-под стару́хи и вскочи́л, в свою́ о́чередь, к ней на спи́ну. Then suddenly he wrenched himself away from under the witch, and sprang on her back in his turn. Стару́ха ме́лким, дро́бным ша́гом побежа́ла так бы́стро, что вса́дник едва́ мог переводи́ть дух свой. She began to run, with short, trembling steps indeed, but so rapidly that he could hardly breathe. Земля́ чуть мелька́ла под ним. So swiftly did she run that she hardly seemed to touch the ground. Всё бы́ло я́сно при ме́сячном, хотя́ и непо́лном све́те. They were still on the plain, but owing to the rapidity of their flight everything seemed indistinct and confused before his eyes. Доли́ны бы́ли гла́дки, но всё от быстроты́ мелька́ло нея́сно и сби́вчиво в его́ глаза́х. The valleys were smooth, but because of the speed, everything flickered vaguely and confusedly in his eyes. Он схвати́л лежа́вшее на доро́ге поле́но и на́чал им со всех сил колоти́ть стару́ху. He seized a stick that was lying on the ground, and began to belabour the hag with all his might. Дики́е во́пли издала́ она́; снача́ла бы́ли они́ серди́ты и угрожа́ющи, пото́м станови́лись слабе́е, прия́тнее, чи́ще, и пото́м уже́ ти́хо, едва́ звене́ли, как то́нкие сере́бряные колоко́льчики, и зароня́лись ему́ в ду́шу; и нево́льно мелькну́ла в голове́ мысль: то́чно ли э́то стару́ха? She uttered a wild cry, which at first sounded raging and threatening; then it became gradually weaker and more gentle, till at last it sounded quite low like the pleasant tones of a silver bell, so that it penetrated his innermost soul. Involuntarily the thought passed through his mind: “Is she really an old woman?” "Ох, не могу́ бо́льше!" “Ah! I can go no farther,” – произнесла́ она́ в изнеможе́нии и упа́ла на зе́млю. she said in a faint voice, and sank to the earth.