×

We use cookies to help make LingQ better. By visiting the site, you agree to our cookie policy.


image

Николай Васильевич Гоголь - Вий - with stréss accénts, Вий 02

Вий 02

Оди́н раз во вре́мя подо́бного стра́нствования три бурсака́ свороти́ли с большо́й доро́ги в сто́рону, с тем что́бы в пе́рвом попа́вшемся ху́торе запасти́сь провиа́нтом, потому́ что мешо́к у них давно́ уже́ был пуст. Э́то бы́ли: богосло́в Халя́ва, фило́соф Хома Брут и ри́тор Тибе́рий Горобець.

Богосло́в был ро́слый, плечи́стый мужчи́на и име́л чрезвыча́йно стра́нный нрав: всё, что ни лежа́ло, быва́ло, во́зле него́, он непреме́нно украдёт. В друго́м слу́чае хара́ктер его́ был чрезвыча́йно мра́чен, и когда́ напива́лся он пьян, то пря́тался в бурья́не, и семина́рии сто́ило большо́го труда́ его́ сыска́ть там.

Фило́соф Хома Брут был нра́ва весёлого. Люби́л о́чень лежа́ть и кури́ть лю́льку. Е́сли же пил, то непреме́нно нанима́л музыка́нтов и отпля́сывал тропака. Он ча́сто про́бовал кру́пного горо́ху, но соверше́нно с философи́ческим равноду́шием, – говоря́, что чему́ быть, того́ не минова́ть.

Ри́тор Тибе́рий Горобець ещё не име́л пра́ва носи́ть усо́в, пить горе́лки и кури́ть лю́льки. Он носи́л то́лько оселе́дец, и потому́ хара́ктер его́ в то вре́мя ещё ма́ло разви́лся; но, су́дя по больши́м ши́шкам на лбу, с кото́рыми он ча́сто явля́лся в класс, мо́жно бы́ло предположи́ть, что из него́ бу́дет хоро́ший во́ин. Богосло́в Халя́ва и фило́соф Хома ча́сто дира́ли его́ за чуб в знак своего́ покрови́тельства и употребля́ли в ка́честве депута́та.

Был уже́ ве́чер, когда́ они́ свороти́ли с большо́й доро́ги. Со́лнце то́лько что се́ло, и дневна́я теплота́ остава́лась ещё в во́здухе. Богосло́в и фило́соф шли мо́лча, куря́ лю́льки; ри́тор Тибе́рий Горобець сбива́л па́лкою голо́вки с будяко́в, ро́сших по края́м до́роги. Доро́га шла ме́жду разбро́санными гру́ппами дубо́в и оре́шника, покрыва́вшими луг. Отло́гости и небольши́е го́ры, зелёные и кру́глые, как куполы, иногда́ перемежёвывали равни́ну. Показа́вшаяся в двух места́х ни́ва с вызрева́вшим жи́том дава́ла знать, что ско́ро должна́ появи́ться кака́я-нибу́дь дере́вня. Но уже́ бо́лее ча́су, как они́ минули хле́бные по́лосы, а между те́м им не попада́лось никако́го жилья́. Су́мерки уже́ совсе́м омрачи́ли не́бо, и то́лько на за́паде бледне́л оста́ток а́лого сия́ния.

– Что́ за чёрт! – сказа́л фило́соф Хома Брут, – сдава́лось соверше́нно, как бу́дто сейча́с бу́дет ху́тор.

Богосло́в помолча́л, погляде́л по окре́стностям, пото́м опя́ть взял в рот свою́ лю́льку, и все продолжа́ли путь.

– Ей-бо́гу! – сказа́л, опя́ть останови́вшись, фило́соф. – Ни чёртова кулака́ не ви́дно.

– А мо́жет быть, да́лее и попадётся како́й-нибу́дь ху́тор, – сказа́л богосло́в, не выпуска́я лю́льки.

Но между те́м уже́ была́ ночь, и ночь дово́льно тёмная. Небольши́е ту́чи уси́лили мра́чность, и, су́дя по всем приме́там, нельзя́ бы́ло ожида́ть ни звёзд, ни ме́сяца. Бурсаки́ заме́тили, что они́ сби́лись с пути́ и давно́ шли не по доро́ге.

Фило́соф, поша́ривши нога́ми во все сто́роны, сказа́л наконе́ц отры́висто:

– А где же доро́га?

Богосло́в помолча́л и, наду́мавшись, примо́лвил:

– Да, ночь тёмная.

Ри́тор отошёл в сто́рону и стара́лся ползко́м нащу́пать доро́гу, но ру́ки его́ попада́ли то́лько в ли́сьи но́ры. Везде́ была́ одна́ степь, по кото́рой, каза́лось, никто́ не е́здил. Путеше́ственники ещё сде́лали уси́лие пройти́ не́сколько вперёд, но везде́ была́ та же дичь. Фило́соф попро́бовал перекли́кнуться, но го́лос его́ соверше́нно загло́х по сторона́м и не встре́тил никако́го отве́та. Не́сколько спустя́ то́лько послы́шалось сла́бое стена́ние, похо́жее на во́лчий вой.

– Вишь, что тут де́лать? – сказа́л фило́соф.

– А что? остава́ться и заночева́ть в по́ле! – сказа́л богосло́в и поле́з в карма́н доста́ть огни́во и закури́ть сно́ва свою́ лю́льку. Но фило́соф не мог согласи́ться на э́то. Он всегда́ име́л обыкнове́ние упря́тать на ночь полпудовую краю́ху хле́ба и фу́нта четы́ре са́ла и чу́вствовал на э́тот раз в желу́дке своём како́е-то несно́сное одино́чество. Прито́м, несмотря́ на весёлый нрав свой, фило́соф боя́лся не́сколько волко́в.

– Нет, Халя́ва, не мо́жно, – сказа́л он. – Как же, не подкрепи́в себя́ ниче́м, растяну́ться и лечь так, как соба́ке? Попро́буем ещё; мо́жет быть, набредем на како́е-нибу́дь жильё и хоть ча́рку горе́лки уда́стся вы́пить на ночь.

При сло́ве "горе́лка" богосло́в сплю́нул в сто́рону и примо́лвил:

– Оно́ коне́чно, в по́ле остава́ться не́чего.

Бурсаки́ пошли́ вперёд, и, к велича́йшей ра́дости их, в отдале́нии почу́дился лай. Прислу́шавшись, с кото́рой стороны́, они́ отпра́вились бодре́е и, немно́го пройдя́, уви́дели огонёк.

– Ху́тор! ей-бо́гу, ху́тор! – сказа́л фило́соф.

Предположе́ния его́ не обману́ли: че́рез не́сколько вре́мени они́ уви́дели, то́чно, небольшо́й хуторо́к, состоя́вший из двух то́лько хат, находи́вшихся в одно́м и том же дворе́. В о́кнах свети́лся ого́нь. Деся́ток сли́вных де́рев торча́ло под ты́ном. Взгляну́вши в сквозны́е доща́тые воро́та, бурсаки́ уви́дели двор, устано́вленный чума́цкими воза́ми. Звёзды кое-где́ гля́нули в э́то вре́мя на не́бе.

– Смотри́те же, бра́тцы, не отстава́ть! во что бы то ни́ было, а добыть ночле́га!

Три учёные му́жа дру́жно уда́рили в воро́та и закрича́ли:

– Отвори́!

Дверь в одно́й ха́те заскрипе́ла, и мину́ту спустя́ бурсаки́ уви́дели пе́ред собо́ю стару́ху в наго́льном тулу́пе.

– Кто там? – закрича́ла она́, глу́хо ка́шляя.

– Пусти́, бабу́ся, переночева́ть. Сби́лись с доро́ги. Так в по́ле скве́рно, как в голо́дном брю́хе.

– А что вы за наро́д?

– Да наро́д необидчивый: богосло́в Халя́ва, фило́соф Брут и ри́тор Горобець.

– Не мо́жно, – проворча́ла стару́ха, – у меня́ наро́ду по́лон двор, и все углы́ в ха́те за́няты. Куды я вас де́ну? Да ещё всё како́й ро́слый и здоро́вый наро́д! Да у меня́ и ха́та разва́лится, когда́ помещу́ таки́х. Я зна́ю э́тих фило́софов и богосло́вов. Е́сли таки́х пья́ниц начнёшь принима́ть, то и двора́ ско́ро не бу́дет. Пошли́! пошли́! Тут вам нет ме́ста.

– Умилосе́рдись, бабу́ся! Как же мо́жно, что́бы христиа́нские ду́ши пропа́ли ни за что ни про что? Где хо́чешь помести́ нас. И е́сли мы что-нибу́дь, ка́к-нибудь того́ и́ли како́е друго́е что сде́лаем, – то пусть нам и ру́ки отсо́хнут, и тако́е бу́дет, что Бог оди́н зна́ет. Вот что!

Стару́ха, каза́лось, немно́го смягчи́лась.

– Хорошо́, – сказа́ла она́, как бы размышля́я, – я впущу́ вас; то́лько положу́ всех в ра́зных места́х: а то у меня́ не бу́дет споко́йно на се́рдце, когда́ бу́дете лежа́ть вме́сте.

– На то твоя́ во́ля; не бу́дем прекосло́вить, – отвеча́ли бурсаки́.


Вий 02

Оди́н раз во вре́мя подо́бного стра́нствования три бурсака́ свороти́ли с большо́й доро́ги в сто́рону, с тем что́бы в пе́рвом попа́вшемся ху́торе запасти́сь провиа́нтом, потому́ что мешо́к у них давно́ уже́ был пуст. On one occasion, during such a march, three students left the main-road in order to get provisions in some village, since their stock had long been exhausted. Э́то бы́ли: богосло́в Халя́ва, фило́соф Хома Брут и ри́тор Тибе́рий Горобець. This party consisted of the theologian Khalava, the philosopher Thomas Brutus, and the rhetorician Tiberius Gorobetz.

Богосло́в был ро́слый, плечи́стый мужчи́на и име́л чрезвыча́йно стра́нный нрав: всё, что ни лежа́ло, быва́ло, во́зле него́, он непреме́нно украдёт. The first was a tall youth with broad shoulders and of a peculiar character; everything which came within reach of his fingers he felt obliged to appropriate. В друго́м слу́чае хара́ктер его́ был чрезвыча́йно мра́чен, и когда́ напива́лся он пьян, то пря́тался в бурья́не, и семина́рии сто́ило большо́го труда́ его́ сыска́ть там. Moreover, he was of a very melancholy disposition, and when he had got intoxicated he hid himself in the most tangled thickets so that the seminary officials had the greatest trouble in finding him.

Фило́соф Хома Брут был нра́ва весёлого. The philosopher Thomas Brutus was a more cheerful character. Люби́л о́чень лежа́ть и кури́ть лю́льку. He liked to lie for a long time on the same spot and smoke his pipe; Е́сли же пил, то непреме́нно нанима́л музыка́нтов и отпля́сывал тропака. and when he was merry with wine, he hired a fiddler and danced the “tropak.” Он ча́сто про́бовал кру́пного горо́ху, но соверше́нно с философи́ческим равноду́шием, – говоря́, что чему́ быть, того́ не минова́ть. Often he got a whole quantity of “beans,” i.e. thrashings; but these he endured with complete philosophic calm, saying that a man cannot escape his destiny.

Ри́тор Тибе́рий Горобець ещё не име́л пра́ва носи́ть усо́в, пить горе́лки и кури́ть лю́льки. The rhetorician Tiberius Gorobetz had not yet the right to wear a moustache, to drink brandy, or to smoke tobacco. Он носи́л то́лько оселе́дец, и потому́ хара́ктер его́ в то вре́мя ещё ма́ло разви́лся; но, су́дя по больши́м ши́шкам на лбу, с кото́рыми он ча́сто явля́лся в класс, мо́жно бы́ло предположи́ть, что из него́ бу́дет хоро́ший во́ин. He only wore a small crop of hair, as though his character was at present too little developed. To judge by the great bumps on his forehead, with which he often appeared in the class-room, it might be expected that some day he would be a valiant fighter. Богосло́в Халя́ва и фило́соф Хома ча́сто дира́ли его́ за чуб в знак своего́ покрови́тельства и употребля́ли в ка́честве депута́та. Khalava and Thomas often pulled his hair as a mark of their special favour, and sent him on their errands.

Был уже́ ве́чер, когда́ они́ свороти́ли с большо́й доро́ги. Evening had already come when they left the high-road; Со́лнце то́лько что се́ло, и дневна́я теплота́ остава́лась ещё в во́здухе. the sun had just gone down, and the air was still heavy with the heat of the day. Богосло́в и фило́соф шли мо́лча, куря́ лю́льки; ри́тор Тибе́рий Горобець сбива́л па́лкою голо́вки с будяко́в, ро́сших по края́м до́роги. The theologian and the philosopher strolled along, smoking in silence, while the rhetorician struck off the heads of the thistles by the wayside with his stick. Доро́га шла ме́жду разбро́санными гру́ппами дубо́в и оре́шника, покрыва́вшими луг. The way wound on through thick woods of oak and walnut; green hills alternated here and there with meadows. Отло́гости и небольши́е го́ры, зелёные и кру́глые, как куполы, иногда́ перемежёвывали равни́ну. Slopes and small mountains, green and round, like domes, sometimes interspersed the plain. Показа́вшаяся в двух места́х ни́ва с вызрева́вшим жи́том дава́ла знать, что ско́ро должна́ появи́ться кака́я-нибу́дь дере́вня. Twice already they had seen cornfields, from which they concluded that they were near some village; Но уже́ бо́лее ча́су, как они́ минули хле́бные по́лосы, а между те́м им не попада́лось никако́го жилья́. but an hour had already passed, and no human habitation appeared. Су́мерки уже́ совсе́м омрачи́ли не́бо, и то́лько на за́паде бледне́л оста́ток а́лого сия́ния. The sky was already quite dark, and only a red gleam lingered on the western horizon.

– Что́ за чёрт! “The deuce!” – сказа́л фило́соф Хома Брут, – сдава́лось соверше́нно, как бу́дто сейча́с бу́дет ху́тор. said the philosopher Thomas Brutus. “I was almost certain we would soon reach a village.”

Богосло́в помолча́л, погляде́л по окре́стностям, пото́м опя́ть взял в рот свою́ лю́льку, и все продолжа́ли путь. The theologian still remained silent, looked round him, then put his pipe again between his teeth, and all three continued their way.

– Ей-бо́гу! “Good heavens!” – сказа́л, опя́ть останови́вшись, фило́соф. exclaimed the philosopher, and stood still. – Ни чёртова кулака́ не ви́дно. “Now the road itself is disappearing.”

– А мо́жет быть, да́лее и попадётся како́й-нибу́дь ху́тор, – сказа́л богосло́в, не выпуска́я лю́льки. “Perhaps we shall find a farm farther on,” answered the theologian, without taking his pipe out of his mouth.

Но между те́м уже́ была́ ночь, и ночь дово́льно тёмная. Meanwhile the night had descended; clouds increased the darkness, Небольши́е ту́чи уси́лили мра́чность, и, су́дя по всем приме́там, нельзя́ бы́ло ожида́ть ни звёзд, ни ме́сяца. and according to all appearance there was no chance of moon or stars appearing. Бурсаки́ заме́тили, что они́ сби́лись с пути́ и давно́ шли не по доро́ге. The seminarists found that they had lost the way altogether.

Фило́соф, поша́ривши нога́ми во все сто́роны, сказа́л наконе́ц отры́висто: After the philosopher had vainly sought for a footpath, he exclaimed,

– А где же доро́га? “Where have we got to?”

Богосло́в помолча́л и, наду́мавшись, примо́лвил: The theologian thought for a while, and said,

– Да, ночь тёмная. “Yes, it is really dark.”

Ри́тор отошёл в сто́рону и стара́лся ползко́м нащу́пать доро́гу, но ру́ки его́ попада́ли то́лько в ли́сьи но́ры. The rhetorician went on one side, lay on the ground, and groped for a path; but his hands encountered only fox-holes. Везде́ была́ одна́ степь, по кото́рой, каза́лось, никто́ не е́здил. All around lay a huge steppe over which no one seemed to have passed. Путеше́ственники ещё сде́лали уси́лие пройти́ не́сколько вперёд, но везде́ была́ та же дичь. The wanderers made several efforts to get forward, but the landscape grew wilder and more inhospitable. Фило́соф попро́бовал перекли́кнуться, но го́лос его́ соверше́нно загло́х по сторона́м и не встре́тил никако́го отве́та. The philosopher tried to shout, but his voice was lost in vacancy, no one answered; Не́сколько спустя́ то́лько послы́шалось сла́бое стена́ние, похо́жее на во́лчий вой. only, some moments later, they heard a faint groaning sound, like the whimpering of a wolf.

– Вишь, что тут де́лать? Curse it all! What shall we do? – сказа́л фило́соф. said the philosopher.

– А что? “Why, остава́ться и заночева́ть в по́ле! just stop here, and spend the night in the open air,” – сказа́л богосло́в и поле́з в карма́н доста́ть огни́во и закури́ть сно́ва свою́ лю́льку. answered the theologian. So saying, he felt in his pocket, brought out his timber and steel, and lit his pipe. Но фило́соф не мог согласи́ться на э́то. But the philosopher could not agree with this proposal; Он всегда́ име́л обыкнове́ние упря́тать на ночь полпудовую краю́ху хле́ба и фу́нта четы́ре са́ла и чу́вствовал на э́тот раз в желу́дке своём како́е-то несно́сное одино́чество. he was not accustomed to sleep till he had first eaten five pounds of bread and five of dripping, and so he now felt an intolerable emptiness in his stomach. Прито́м, несмотря́ на весёлый нрав свой, фило́соф боя́лся не́сколько волко́в. Besides, in spite of his cheerful temperament, he was a little afraid of the wolves.

– Нет, Халя́ва, не мо́жно, – сказа́л он. “No, Khalava,” he said, “that won't do. – Как же, не подкрепи́в себя́ ниче́м, растяну́ться и лечь так, как соба́ке? To lie down like a dog and without any supper! Попро́буем ещё; мо́жет быть, набредем на како́е-нибу́дь жильё и хоть ча́рку горе́лки уда́стся вы́пить на ночь. Let us try once more; perhaps we shall find a house, and the consolation of having a glass of brandy to drink before going to sleep.”

При сло́ве "горе́лка" богосло́в сплю́нул в сто́рону и примо́лвил: At the word “brandy,” the theologian spat on one side and said,

– Оно́ коне́чно, в по́ле остава́ться не́чего. “Yes, of course, we cannot remain all night in the open air.”

Бурсаки́ пошли́ вперёд, и, к велича́йшей ра́дости их, в отдале́нии почу́дился лай. The students went on and on, and to their great joy they heard the barking of dogs in the distance. Прислу́шавшись, с кото́рой стороны́, они́ отпра́вились бодре́е и, немно́го пройдя́, уви́дели огонёк. After listening a while to see from which direction the barking came, they went on their way with new courage, and soon espied a light.

– Ху́тор! “A village, ей-бо́гу, ху́тор! by heavens, a village!” – сказа́л фило́соф. exclaimed the philosopher.

Предположе́ния его́ не обману́ли: че́рез не́сколько вре́мени они́ уви́дели, то́чно, небольшо́й хуторо́к, состоя́вший из двух то́лько хат, находи́вшихся в одно́м и том же дворе́. His supposition proved correct; they soon saw two or three houses built round a court-yard. В о́кнах свети́лся ого́нь. Lights glimmered in the windows, Деся́ток сли́вных де́рев торча́ло под ты́ном. and before the fence stood a number of trees. Взгляну́вши в сквозны́е доща́тые воро́та, бурсаки́ уви́дели двор, устано́вленный чума́цкими воза́ми. The students looked through the crevices of the gates and saw a court-yard in which stood a large number of roving tradesmen's carts. Звёзды кое-где́ гля́нули в э́то вре́мя на не́бе. and here and there a star was visible.

– Смотри́те же, бра́тцы, не отстава́ть! “See, brother!” one of them said, “we must now cry ‘halt!’ во что бы то ни́ было, а добыть ночле́га! Cost what it may, we must find entrance and a night's lodging.”

Три учёные му́жа дру́жно уда́рили в воро́та и закрича́ли: The three students knocked together at the gate, and cried

– Отвори́! “Open!”

Дверь в одно́й ха́те заскрипе́ла, и мину́ту спустя́ бурсаки́ уви́дели пе́ред собо́ю стару́ху в наго́льном тулу́пе. The door of one of the houses creaked on its hinges, and an old woman wrapped in a sheepskin appeared.

– Кто там? “Who is there?” – закрича́ла она́, глу́хо ка́шляя. she exclaimed, coughing loudly.

– Пусти́, бабу́ся, переночева́ть. “Let us spend the night here, mother; Сби́лись с доро́ги. we have lost our way, Так в по́ле скве́рно, как в голо́дном брю́хе. our stomachs are empty, and we do not want to spend the night out of doors.”

– А что вы за наро́д? “But what sort of people are you?”

– Да наро́д необидчивый: богосло́в Халя́ва, фило́соф Брут и ри́тор Горобець. “Quite harmless people; the theologian Khalava, the philosopher Brutus, and the rhetorician Gorobetz.”

– Не мо́жно, – проворча́ла стару́ха, – у меня́ наро́ду по́лон двор, и все углы́ в ха́те за́няты. “It is impossible,” answered the old woman. “The whole house is full of people, and every corner occupied. Куды я вас де́ну? Where can I put you up? Да ещё всё како́й ро́слый и здоро́вый наро́д! Да у меня́ и ха́та разва́лится, когда́ помещу́ таки́х. Yes, even my hut will fall apart when I place such people. Я зна́ю э́тих фило́софов и богосло́вов. I know these philosophers and theologians; Е́сли таки́х пья́ниц начнёшь принима́ть, то и двора́ ско́ро не бу́дет. when once one takes them in, they eat one out of house and home. Пошли́! Go farther on! пошли́! Тут вам нет ме́ста. There is no room here for you!”

– Умилосе́рдись, бабу́ся! “Have pity on us, mother! Как же мо́жно, что́бы христиа́нские ду́ши пропа́ли ни за что ни про что? How can you be so heartless? Don't let Christians perish. Где хо́чешь помести́ нас. Put us up where you like, И е́сли мы что-нибу́дь, ка́к-нибудь того́ и́ли како́е друго́е что сде́лаем, – то пусть нам и ру́ки отсо́хнут, и тако́е бу́дет, что Бог оди́н зна́ет. and if we eat up your provisions, or do any other damage, may our hands wither up, and all the punishment of heaven light on us!” Вот что!

Стару́ха, каза́лось, немно́го смягчи́лась. The old woman seemed a little touched.

– Хорошо́, – сказа́ла она́, как бы размышля́я, – я впущу́ вас; то́лько положу́ всех в ра́зных места́х: а то у меня́ не бу́дет споко́йно на се́рдце, когда́ бу́дете лежа́ть вме́сте. “Well,” she said after a few moments' consideration, “I will let you in; but I must put you in different rooms, for I should have no quiet if you were all together at night.”

– На то твоя́ во́ля; не бу́дем прекосло́вить, – отвеча́ли бурсаки́. “Do just as you like; we won't say any more about it,” answered the students.