×

We use cookies to help make LingQ better. By visiting the site, you agree to our cookie policy.


image

Николай Васильевич Гоголь - Вий - with stréss accénts, Вий 01

Вий 01

Как то́лько ударя́л в Ки́еве поутру́ дово́льно зво́нкий семина́рский ко́локол, висе́вший у воро́т Бра́тского монастыря́, то уже́ со всего́ го́рода спеши́ли то́лпами шко́льники и бурсаки́. Грамма́тики, ри́торы, фило́софы и богосло́вы, с тетра́дями под мы́шкой, брели́ в класс. Грамма́тики бы́ли ещё о́чень малы́; идя, толка́ли друг дру́га и брани́лись ме́жду собо́ю са́мым то́неньким ди́скантом; они́ бы́ли все почти́ в изо́дранных и́ли запа́чканных пла́тьях, и карма́ны их ве́чно бы́ли напо́лнены вся́кою дря́нью; ка́к то: ба́бками, свисте́лками, сде́ланными из пёрышек, недоеденным пирого́м, а иногда́ да́же и ма́ленькими воробьенками, из кото́рых оди́н, вдруг чили́кнув среди́ необыкнове́нной тишины́ в кла́ссе, доставля́л своему́ патро́ну поря́дочные па́ли в о́бе руки́, а иногда́ и вишнёвые ро́зги. Ри́торы шли соли́днее: пла́тья у них бы́ли ча́сто соверше́нно це́лы, но зато́ на лице́ всегда́ почти́ быва́ло како́е-нибу́дь украше́ние в ви́де ритори́ческого тро́па: и́ли оди́н глаз уходи́л под са́мый лоб, и́ли вме́сто губы́ це́лый пузы́рь, и́ли кака́я-нибу́дь друга́я приме́та; э́ти говори́ли и божи́лись ме́жду собо́ю те́нором. Фило́софы це́лою окта́вою бра́ли ни́же: в карма́нах их, кро́ме кре́пких таба́чных корешко́в, ничего́ не́ было. Запа́сов они́ не де́лали никаки́х и всё, что попада́лось, съеда́ли тогда́ же; от них слы́шалась тру́бка и горе́лка иногда́ так далеко́, что проходи́вший ми́мо реме́сленник до́лго ещё, останови́вшись, ню́хал, как го́нчая соба́ка, во́здух.

Ры́нок в э́то вре́мя обыкнове́нно то́лько что начина́л шевели́ться, и торго́вки с бу́бликами, бу́лками, арбу́зными се́мечками и ма́ковниками дёргали наподхват за по́лы тех, у кото́рых по́лы бы́ли из то́нкого сукна́ и́ли како́й-нибу́дь бума́жной мате́рии.

– Паничи! паничи! сюды! сюды! – говори́ли они́ со всех сторо́н. – Ось бу́блики, ма́ковники, вертычки, буханци хороши́! ей-бо́гу, хороши́! на меду́! сама́ пекла́!

Друга́я, подня́в что́-то дли́нное, скру́ченное из те́ста, крича́ла:

– Ось сусулька! паничи, купи́те сусульку!

– Не покупа́йте у э́той ничего́: смотри́те, кака́я она́ скве́рная – и нос нехоро́ший, и ру́ки нечи́стые…

Но фило́софов и богосло́вов они́ боя́лись задева́ть, потому́ что фило́софы и богосло́вы всегда́ люби́ли брать то́лько на про́бу и прито́м це́лою го́рстью.

По прихо́де в семина́рию вся толпа́ размеща́лась по кла́ссам, находи́вшимся в ни́зеньких, дово́льно, одна́ко же, просто́рных ко́мнатах с небольши́ми о́кнами, с широ́кими дверьми и запа́чканными скамья́ми. Класс наполня́лся вдруг разноголо́сными жужжа́ниями: авди́торы выслу́шивали свои́х ученико́в; зво́нкий ди́скант грамма́тика попада́л как раз в звон стекла́, вста́вленного в ма́ленькие о́кна, и стекло́ отвеча́ло почти́ тем же зву́ком; в углу́ гуде́л ри́тор, кото́рого рот и то́лстые гу́бы должны́ бы принадлежа́ть, по кра́йней ме́ре, филосо́фии. Он гуде́л ба́сом, и то́лько слы́шно бы́ло и́здали: бу, бу, бу, бу… Авди́торы, слу́шая уро́к, смотре́ли одни́м гла́зом под скамью́, где из карма́на подчинённого бурсака́ выгля́дывала бу́лка, и́ли варе́ник, и́ли семена́ из тыкв.

Когда́ вся э́та учёная толпа́ успева́ла приходи́ть не́сколько ра́нее и́ли когда́ зна́ли, что профессора́ бу́дут по́зже обыкнове́нного, тогда́, со всео́бщего согла́сия, замышля́ли бой, и в э́том бою́ должны́ бы́ли уча́ствовать все, да́же и це́нзора, обя́занные смотре́ть за поря́дком и нравственностию всего́ уча́щегося сосло́вия. Два богосло́ва обыкнове́нно реша́ли, как происходи́ть би́тве: ка́ждый ли класс до́лжен стоя́ть за себя́ осо́бенно и́ли все должны́ раздели́ться на две полови́ны: на бу́рсу и семина́рию. Во вся́ком слу́чае, грамма́тики начина́ли пре́жде всех, и как то́лько вме́шивались ри́торы, они́ уже́ бежа́ли прочь и станови́лись на возвыше́ниях наблюда́ть би́тву. Пото́м вступа́ла филосо́фия с чёрными дли́нными уса́ми, а наконе́ц и богосло́вия, в ужа́сных шарова́рах и с претолстыми ше́ями. Обыкнове́нно ока́нчивалось тем, что богосло́вия побива́ла всех, и филосо́фия, почёсывая бока́, была́ тесни́ма в класс и помеща́лась отдыха́ть на скамья́х. Профе́ссор, входи́вший в класс и уча́ствовавший когда́-то сам в подо́бных боя́х, в одну́ мину́ту, по разгоре́вшимся ли́цам свои́х слу́шателей, узнава́л, что бой был неду́рен, и в то вре́мя, когда́ он сек ро́згами по па́льцам рито́рику, в друго́м кла́ссе друго́й профе́ссор отде́лывал деревя́нными лопа́тками по рука́м филосо́фию. С богосло́вами же бы́ло поступаемо соверше́нно други́м о́бразом: им, по выраже́нию профе́ссора богосло́вия, отсыпа́лось по ме́рке кру́пного горо́ху, что состоя́ло в коро́теньких ко́жаных канчука́х.

В торже́ственные дни и пра́здники семинари́сты и бурсаки́ отправля́лись по дома́м с верте́пами. Иногда́ разы́грывали коме́дию, и в тако́м слу́чае всегда́ отлича́лся како́й-нибу́дь богосло́в, ро́стом мало́ чем пони́же ки́евской колоко́льни, представля́вший Иродиа́ду и́ли Пентефрию, супру́гу еги́петского царедво́рца. В награ́ду получа́ли они́ кусо́к полотна́, и́ли мешо́к про́са, и́ли полови́ну варёного гу́ся и тому́ подо́бное.

Весь э́тот учёный наро́д, как семина́рия, так и бу́рса, кото́рые пита́ли каку́ю-то насле́дственную неприя́знь ме́жду собо́ю, был чрезвыча́йно бе́ден на сре́дства к прокормле́нию и прито́м необыкнове́нно прожо́рлив; так что сосчита́ть, ско́лько ка́ждый из них упи́сывал за ве́черею галу́шек, бы́ло бы соверше́нно невозмо́жное де́ло; и потому́ доброхо́тные поже́ртвования зажи́точных владе́льцев не могли́ быть доста́точны. Тогда́ сена́т, состоя́вший из фило́софов и богосло́вов, отправля́л грамма́тиков и ри́торов под предводи́тельством одного́ фило́софа, – а иногда́ присоединя́лся и сам, – с мешка́ми на плеча́х опустоша́ть чужи́е огоро́ды. И в бу́рсе появля́лась ка́ша из тыкв. Сена́торы сто́лько объеда́лись арбу́зов и дынь, что на друго́й день авди́торы слы́шали от них вме́сто одного́ два уро́ка: оди́н происходи́л из уст, друго́й ворча́л в сена́торском желу́дке. Бу́рса и семина́рия носи́ли каки́е-то дли́нные подо́бия сюртуко́в, простира́вшихся по сие́ вре́мя: сло́во техни́ческое, означа́вшее – да́лее пя́ток.

Са́мое торже́ственное для семина́рии собы́тие бы́ло вака́нсии – вре́мя с ию́ня ме́сяца, когда́ обыкнове́нно бу́рса распуска́лась по дома́м. Тогда́ всю большу́ю доро́гу усе́ивали грамма́тики, фило́софы и богосло́вы. Кто не име́л своего́ прию́та, тот отправля́лся к кому́-нибу́дь из това́рищей. Фило́софы и богосло́вы отправля́лись на конди́ции, то́ есть бра́лись учи́ть и́ли приготовля́ть дете́й люде́й зажи́точных, и получа́ли за то в год но́вые сапоги́, а иногда́ и на сюрту́к. Вся вата́га э́та тяну́лась вме́сте це́лым та́бором; вари́ла себе́ ка́шу и ночева́ла в по́ле. Ка́ждый тащи́л за собо́ю мешо́к, в кото́ром находи́лась одна́ руба́шка и па́ра ону́ч. Богосло́вы осо́бенно бы́ли бережли́вы и аккура́тны: для того́ что́бы не износи́ть сапогов, они́ скида́ли их, ве́шали на па́лки и несли́ на плеча́х, осо́бенно когда́ была́ грязь. Тогда́ они́, засучи́в шарова́ры по коле́ни, бесстра́шно разбры́згивали свои́ми нога́ми лу́жи. Как то́лько завидывали в стороне́ ху́тор, то́тчас своро́чали с большо́й доро́ги и, прибли́зившись к ха́те, вы́строенной поопря́тнее други́х, станови́лись пе́ред о́кнами в ряд и во весь рот начина́ли петь кант. Хозя́ин ха́ты, како́й-нибу́дь ста́рый ко́зак-поселя́нин, до́лго их слу́шал, подпёршись обе́ими рука́ми, пото́м рыда́л прего́рько и говори́л, обраща́ясь к свое́й жене́: "Жинко! то, что пою́т школяры́, должно́ быть о́чень разу́мное; вы́неси им са́ла и что-нибу́дь тако́го, что у нас есть!" И це́лая ми́ска варе́ников вали́лась в мешо́к. Поря́дочный кус са́ла, не́сколько паляни́ц, а иногда́ и свя́занная ку́рица помеща́лись вме́сте. Подкрепи́вшись таки́м запа́сом грамма́тики, ри́торы, фило́софы и богосло́вы опя́ть продолжа́ли путь. Чем да́лее, одна́ко же, шли они́, тем бо́лее уменьша́лась толпа́ их. Все почти́ разбродились по дома́м, и остава́лись те, кото́рые име́ли роди́тельские гнёзда да́лее други́х.


Вий 01 Viy

Как то́лько ударя́л в Ки́еве поутру́ дово́льно зво́нкий семина́рский ко́локол, висе́вший у воро́т Бра́тского монастыря́, то уже́ со всего́ го́рода спеши́ли то́лпами шко́льники и бурсаки́. As soon as the clear seminary bell began sounding in Kieff in the morning, the pupils would come flocking from all parts of the town. Assim que o sino do seminário bastante sonoro, que estava pendurado nos portões do Mosteiro de Bratsk, tocou em Kiev pela manhã, alunos e estudantes de toda a cidade se apressaram em multidões. Грамма́тики, ри́торы, фило́софы и богосло́вы, с тетра́дями под мы́шкой, брели́ в класс. The students of grammar, rhetoric, philosophy, and theology hastened with their books under their arms over the streets. Gramáticos, retóricos, filósofos e teólogos, com cadernos debaixo do braço, entraram na sala de aula. Грамма́тики бы́ли ещё о́чень малы́; идя, толка́ли друг дру́га и брани́лись ме́жду собо́ю са́мым то́неньким ди́скантом; они́ бы́ли все почти́ в изо́дранных и́ли запа́чканных пла́тьях, и карма́ны их ве́чно бы́ли напо́лнены вся́кою дря́нью; ка́к то: ба́бками, свисте́лками, сде́ланными из пёрышек, недоеденным пирого́м, а иногда́ да́же и ма́ленькими воробьенками, из кото́рых оди́н, вдруг чили́кнув среди́ необыкнове́нной тишины́ в кла́ссе, доставля́л своему́ патро́ну поря́дочные па́ли в о́бе руки́, а иногда́ и вишнёвые ро́зги. The “grammarians” were still mere boys. On the way they pushed against each other and quarrelled with shrill voices. Nearly all of them wore torn or dirty clothes, and their pockets were always crammed with all kinds of things—push-bones, pipes made out of pens, remains of confectionery, and sometimes even young sparrows. The latter would sometimes begin to chirp in the midst of deep silence in the school, and bring down on their possessors severe canings and thrashings. As gramáticas ainda eram muito pequenas; enquanto caminhavam, eles se empurravam e brigavam entre si com os mais finos agudos; estavam todos quase com vestidos esfarrapados ou sujos, e seus bolsos estavam sempre cheios de todo tipo de lixo; tais como: avós, apitos feitos de penas, torta meio comida, e às vezes até pequenos pardais, dos quais um, de repente chilreando no meio de um silêncio incomum na sala de aula, entregava ao seu patrono fogos decentes em ambas as mãos, e às vezes vishgieva. Ри́торы шли соли́днее: пла́тья у них бы́ли ча́сто соверше́нно це́лы, но зато́ на лице́ всегда́ почти́ быва́ло како́е-нибу́дь украше́ние в ви́де ритори́ческого тро́па: и́ли оди́н глаз уходи́л под са́мый лоб, и́ли вме́сто губы́ це́лый пузы́рь, и́ли кака́я-нибу́дь друга́я приме́та; э́ти говори́ли и божи́лись ме́жду собо́ю те́нором. The “rhetoricians” walked in a more orderly way. Their clothes were generally untorn, but on the other hand their faces were often strangely decorated; one had a black eye, and the lips of another resembled a single blister, etc. These spoke to each other in tenor voices. Фило́софы це́лою окта́вою бра́ли ни́же: в карма́нах их, кро́ме кре́пких таба́чных корешко́в, ничего́ не́ было. The “philosophers” talked in a tone an octave lower; in their pockets they only had fragments of tobacco, never whole cakes of it; Os filósofos desceram uma oitava inteira: em seus bolsos, exceto por fortes raízes de tabaco, não havia nada. Запа́сов они́ не де́лали никаки́х и всё, что попада́лось, съеда́ли тогда́ же; от них слы́шалась тру́бка и горе́лка иногда́ так далеко́, что проходи́вший ми́мо реме́сленник до́лго ещё, останови́вшись, ню́хал, как го́нчая соба́ка, во́здух. [...] [for what they could get hold of, they used at once. They smelt so strongly of tobacco and brandy, that a workman passing by them would often remain standing and sniffing with his nose in the air, like a hound. Eles não faziam estoques e tudo o que acontecia, eles comiam na mesma hora; ouviam-se às vezes um cachimbo e um queimador tão longe deles que um artesão que passava muito tempo, parando, farejava o ar como um cão de caça.

Ры́нок в э́то вре́мя обыкнове́нно то́лько что начина́л шевели́ться, и торго́вки с бу́бликами, бу́лками, арбу́зными се́мечками и ма́ковниками дёргали наподхват за по́лы тех, у кото́рых по́лы бы́ли из то́нкого сукна́ и́ли како́й-нибу́дь бума́жной мате́рии. About this time of day the market-place was generally full of bustle, and the market women, selling rolls, cakes, and honey-tarts, plucked the sleeves of those who wore coats of fine cloth or cotton.

– Паничи! “Young sir! паничи! Young sir! сюды! Here! сюды! Here!” – говори́ли они́ со всех сторо́н. they cried from all sides. – Ось бу́блики, ма́ковники, вертычки, буханци хороши́! “Rolls and cakes and tasty tarts, ей-бо́гу, хороши́! very delicious! на меду́! . сама́ пекла́! I have baked them myself!”

Друга́я, подня́в что́-то дли́нное, скру́ченное из те́ста, крича́ла: Another drew something long and crooked out of her basket and cried,

– Ось сусулька! “Here is a sausage, паничи, купи́те сусульку! young sir! Buy a sausage!”

– Не покупа́йте у э́той ничего́: смотри́те, кака́я она́ скве́рная – и нос нехоро́ший, и ру́ки нечи́стые… “Don't buy anything from her!” cried a rival. “See how greasy she is, and what a dirty nose and hands she has!”

Но фило́софов и богосло́вов они́ боя́лись задева́ть, потому́ что фило́софы и богосло́вы всегда́ люби́ли брать то́лько на про́бу и прито́м це́лою го́рстью. But the market women carefully avoided appealing to the philosophers and theologians, for these only took handfuls of eatables merely to taste them.

По прихо́де в семина́рию вся толпа́ размеща́лась по кла́ссам, находи́вшимся в ни́зеньких, дово́льно, одна́ко же, просто́рных ко́мнатах с небольши́ми о́кнами, с широ́кими дверьми и запа́чканными скамья́ми. Arrived at the seminary, the whole crowd of students dispersed into the low, large class-rooms with small windows, broad doors, and blackened benches. Класс наполня́лся вдруг разноголо́сными жужжа́ниями: авди́торы выслу́шивали свои́х ученико́в; зво́нкий ди́скант грамма́тика попада́л как раз в звон стекла́, вста́вленного в ма́ленькие о́кна, и стекло́ отвеча́ло почти́ тем же зву́ком; в углу́ гуде́л ри́тор, кото́рого рот и то́лстые гу́бы должны́ бы принадлежа́ть, по кра́йней ме́ре, филосо́фии. Suddenly they were filled with a many-toned murmur. The teachers heard the pupils' lessons repeated, some in shrill and others in deep voices which sounded like a distant booming. Он гуде́л ба́сом, и то́лько слы́шно бы́ло и́здали: бу, бу, бу, бу… Авди́торы, слу́шая уро́к, смотре́ли одни́м гла́зом под скамью́, где из карма́на подчинённого бурсака́ выгля́дывала бу́лка, и́ли варе́ник, и́ли семена́ из тыкв. While the lessons were being said, the teachers kept a sharp eye open to see whether pieces of cake or other dainties were protruding from their pupils' pockets; if so, they were promptly confiscated.

Когда́ вся э́та учёная толпа́ успева́ла приходи́ть не́сколько ра́нее и́ли когда́ зна́ли, что профессора́ бу́дут по́зже обыкнове́нного, тогда́, со всео́бщего согла́сия, замышля́ли бой, и в э́том бою́ должны́ бы́ли уча́ствовать все, да́же и це́нзора, обя́занные смотре́ть за поря́дком и нравственностию всего́ уча́щегося сосло́вия. When this learned crowd arrived somewhat earlier than usual, or when it was known that the teachers would come somewhat late, a battle would ensue, as though planned by general agreement. In this battle all had to take part, even the monitors who were appointed to look after the order and morality of the whole school. Два богосло́ва обыкнове́нно реша́ли, как происходи́ть би́тве: ка́ждый ли класс до́лжен стоя́ть за себя́ осо́бенно и́ли все должны́ раздели́ться на две полови́ны: на бу́рсу и семина́рию. Two theologians generally arranged the conditions of the battle: whether each class should split into two sides, or whether all the pupils should divide themselves into two halves. Во вся́ком слу́чае, грамма́тики начина́ли пре́жде всех, и как то́лько вме́шивались ри́торы, они́ уже́ бежа́ли прочь и станови́лись на возвыше́ниях наблюда́ть би́тву. In each case the grammarians began the battle, and after the rhetoricians had joined in, the former retired and stood on the benches, in order to watch the fortunes of the fray. Пото́м вступа́ла филосо́фия с чёрными дли́нными уса́ми, а наконе́ц и богосло́вия, в ужа́сных шарова́рах и с претолстыми ше́ями. Then came the philosophers with long black moustaches, and finally the thick-necked theologians. Обыкнове́нно ока́нчивалось тем, что богосло́вия побива́ла всех, и филосо́фия, почёсывая бока́, была́ тесни́ма в класс и помеща́лась отдыха́ть на скамья́х. The battle generally ended in a victory for the latter, and the philosophers retired to the different class-rooms rubbing their aching limbs, and throwing themselves on the benches to take breath. Профе́ссор, входи́вший в класс и уча́ствовавший когда́-то сам в подо́бных боя́х, в одну́ мину́ту, по разгоре́вшимся ли́цам свои́х слу́шателей, узнава́л, что бой был неду́рен, и в то вре́мя, когда́ он сек ро́згами по па́льцам рито́рику, в друго́м кла́ссе друго́й профе́ссор отде́лывал деревя́нными лопа́тками по рука́м филосо́фию. When the teacher, who in his own time had taken part in such contests, entered the class-room he saw by the heated faces of his pupils that the battle had been very severe, and while he caned the hands of the rhetoricians, in another room another teacher did the same for the philosophers. С богосло́вами же бы́ло поступаемо соверше́нно други́м о́бразом: им, по выраже́нию профе́ссора богосло́вия, отсыпа́лось по ме́рке кру́пного горо́ху, что состоя́ло в коро́теньких ко́жаных канчука́х. n / a

В торже́ственные дни и пра́здники семинари́сты и бурсаки́ отправля́лись по дома́м с верте́пами. On Sundays and Festival Days the seminarists took puppet-theatres to the citizens' houses. Иногда́ разы́грывали коме́дию, и в тако́м слу́чае всегда́ отлича́лся како́й-нибу́дь богосло́в, ро́стом мало́ чем пони́же ки́евской колоко́льни, представля́вший Иродиа́ду и́ли Пентефрию, супру́гу еги́петского царедво́рца. Sometimes they acted a comedy, and in that case it was always a theologian who took the part of the hero or heroine—Potiphar or Herodias, etc. В награ́ду получа́ли они́ кусо́к полотна́, и́ли мешо́к про́са, и́ли полови́ну варёного гу́ся и тому́ подо́бное. As a reward for their exertions, they received a piece of linen, a sack of maize, half a roast goose, or something similar.

Весь э́тот учёный наро́д, как семина́рия, так и бу́рса, кото́рые пита́ли каку́ю-то насле́дственную неприя́знь ме́жду собо́ю, был чрезвыча́йно бе́ден на сре́дства к прокормле́нию и прито́м необыкнове́нно прожо́рлив; так что сосчита́ть, ско́лько ка́ждый из них упи́сывал за ве́черею галу́шек, бы́ло бы соверше́нно невозмо́жное де́ло; и потому́ доброхо́тные поже́ртвования зажи́точных владе́льцев не могли́ быть доста́точны. All the students, lay and clerical, were very poorly provided with means for procuring themselves necessary subsistence, but at the same time very fond of eating; so that, however much food was given to them, they were never satisfied, and the gifts bestowed by rich landowners were never adequate for their needs. Тогда́ сена́т, состоя́вший из фило́софов и богосло́вов, отправля́л грамма́тиков и ри́торов под предводи́тельством одного́ фило́софа, – а иногда́ присоединя́лся и сам, – с мешка́ми на плеча́х опустоша́ть чужи́е огоро́ды. Therefore the Commissariat Committee, consisting of philosophers and theologians, sometimes dispatched the grammarians and rhetoricians under the leadership of a philosopher—themselves sometimes joining in the expedition—with sacks on their shoulders, into the town, in order to levy a contribution on the fleshpots of the citizens, and then there was a feast in the seminary. И в бу́рсе появля́лась ка́ша из тыкв. And pumpkin porridge appeared in the bursa. Сена́торы сто́лько объеда́лись арбу́зов и дынь, что на друго́й день авди́торы слы́шали от них вме́сто одного́ два уро́ка: оди́н происходи́л из уст, друго́й ворча́л в сена́торском желу́дке. The senators ate so many watermelons and melons that the next day the auditors heard from them instead of one, two lessons: one came from the mouth, the other grumbled in the senatorial stomach. Бу́рса и семина́рия носи́ли каки́е-то дли́нные подо́бия сюртуко́в, простира́вшихся по сие́ вре́мя: сло́во техни́ческое, означа́вшее – да́лее пя́ток. Bursa and the seminary wore some kind of long semblance of frock coats, which have extended to this time: a technical word, meaning - further heels.

Са́мое торже́ственное для семина́рии собы́тие бы́ло вака́нсии – вре́мя с ию́ня ме́сяца, когда́ обыкнове́нно бу́рса распуска́лась по дома́м. The most important event in the seminary year was the arrival of the holidays; these began in July, and then generally all the students went home. Тогда́ всю большу́ю доро́гу усе́ивали грамма́тики, фило́софы и богосло́вы. At that time all the roads were thronged with grammarians, rhetoricians, philosophers, and theologians. Кто не име́л своего́ прию́та, тот отправля́лся к кому́-нибу́дь из това́рищей. He who had no home of his own, would take up his quarters with some fellow-student's family; Фило́софы и богосло́вы отправля́лись на конди́ции, то́ есть бра́лись учи́ть и́ли приготовля́ть дете́й люде́й зажи́точных, и получа́ли за то в год но́вые сапоги́, а иногда́ и на сюрту́к. the philosophers and theologians looked out for tutors' posts, taught the children of rich farmers, and received for doing so a pair of new boots and sometimes also a new coat. Вся вата́га э́та тяну́лась вме́сте це́лым та́бором; вари́ла себе́ ка́шу и ночева́ла в по́ле. A whole troop of them would go off in close ranks like a regiment; they cooked their porridge in common, and encamped under the open sky. Ка́ждый тащи́л за собо́ю мешо́к, в кото́ром находи́лась одна́ руба́шка и па́ра ону́ч. Each had a bag with him containing a shirt and a pair of socks. Богосло́вы осо́бенно бы́ли бережли́вы и аккура́тны: для того́ что́бы не износи́ть сапогов, они́ скида́ли их, ве́шали на па́лки и несли́ на плеча́х, осо́бенно когда́ была́ грязь. The theologians were especially economical; in order not to wear out their boots too quickly, they took them off and carried them on a stick over their shoulders, especially when the road was very muddy. Тогда́ они́, засучи́в шарова́ры по коле́ни, бесстра́шно разбры́згивали свои́ми нога́ми лу́жи. Then they tucked up their breeches over their knees and waded bravely through the pools and puddles. Как то́лько завидывали в стороне́ ху́тор, то́тчас своро́чали с большо́й доро́ги и, прибли́зившись к ха́те, вы́строенной поопря́тнее други́х, станови́лись пе́ред о́кнами в ряд и во весь рот начина́ли петь кант. Whenever they spied a village near the highway, they at once left it, approached the house which seemed the most considerable, and began with loud voices to sing a psalm. Хозя́ин ха́ты, како́й-нибу́дь ста́рый ко́зак-поселя́нин, до́лго их слу́шал, подпёршись обе́ими рука́ми, пото́м рыда́л прего́рько и говори́л, обраща́ясь к свое́й жене́: "Жинко! The master of the house, an old Cossack engaged in agriculture, would listen for a long time with his head propped in his hands, then with tears on his cheeks say to his wife, то, что пою́т школяры́, должно́ быть о́чень разу́мное; вы́неси им са́ла и что-нибу́дь тако́го, что у нас есть!" “What the students are singing sounds very devout; bring out some lard and anything else of the kind we have in the house.” И це́лая ми́ска варе́ников вали́лась в мешо́к. And a whole bowl of dumplings fell into the bag. Поря́дочный кус са́ла, не́сколько паляни́ц, а иногда́ и свя́занная ку́рица помеща́лись вме́сте. A decent piece of lard, a few stews, and sometimes a tied chicken were placed together. Подкрепи́вшись таки́м запа́сом грамма́тики, ри́торы, фило́софы и богосло́вы опя́ть продолжа́ли путь. After thus replenishing their stores, the students would continue their way. Чем да́лее, одна́ко же, шли они́, тем бо́лее уменьша́лась толпа́ их. The farther they went, the smaller grew their numbers, as they dispersed to their various houses, Все почти́ разбродились по дома́м, и остава́лись те, кото́рые име́ли роди́тельские гнёзда да́лее други́х. and left those whose homes were still farther on.